Эврика! Дом творческих и вдумчивых людей
Добро пожаловать на первый в Латвии мультитематический и межвузовский научный портал!

Сделать стартовой
Добавить в избранное
Контакты
 
   Главная      Эврика      Библиотека      Досуг      Контакты     БДС  

Библиотека : Мировая наука : Психология

Зигмунд Фрейд

Толкование сновидений

Содержание.

1. ПРЕДИСЛОВИЕ.

2. ВВЕДЕНИЕ.

I. НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА ПО ВОПРОСУ О СНОВИДЕНИЯХ (ДО 1900 г.)

II. МЕТОД ТОЛКОВАНИЯ СНОВИДЕНИЙ. ОБРАЗЕЦ АНАЛИЗА СНОВИДЕНИЯ.

Ш. СНОВИДЕНИЕ — ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ.

IV. ИСКАЖАЮЩАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СНОВИДЕНИЯ.

V. МАТЕРИАЛ И ИСТОЧНИКИ СНОВИДЕНИЙ.

VI. РАБОТА СНОВИДЕНИЯ.

VII. ПСИХОЛОГИЯ ПРОЦЕССОВ СНОВИДЕНИЯ.

3. УКАЗАТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ

4. ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ПРОБЛЕМЫ СНОВИДЕНИЯ.

5. ПРИМЕЧАНИЯ.

 

V. МАТЕРИАЛ И ИСТОЧНИКИ СНОВИДЕНИЙ.

Когда из анализа сновидения об инъекции Ирме мы увидели, что сновидение представляет собою осуществление желания, мы прежде всего заинтересовались тем, открыли ли мы тем самым общий характер сновидений; мы заставили на время замолкнуть всякий другой научный интерес, который мог проявиться у нас во время этого анализа. Достигнув теперь этой цели, мы можем вернуться обратно и избрать исходный путь для нашего исследования проблемы сновидения, хотя нам для этого и пришлось бы оставить ненадолго в стороне ещё не окончательно рассмотренную нами теорию осуществления желаний.

Научившись путем применения нашего метода толкования сновидений раскрывать скрыты и смысл последних, далеко оставляющий позади по своей важности явное их содержание, мы должны снова подвергнуть рассмотрению отдельные проблемы сновидения, чтобы попытаться установить, не разрешаются ли благодаря этому все те догадки и противоречия, которые казались нам непостижимыми, когда не имели перед собой лишь явное содержание сновидения.

Мнение ученых относительно взаимоотношения сновидения и бодрственной жизни, а также и относительно материала сновидения подробно изложены нами в первой главе. Вспомним те же три главных особенности памяти в сновидении, о которых мы так много говорили, но которые остались для нас непонятными:

1. То, что сновидение отдает предпочтение впечатлениям предыдущих дней (Роберт, Штрюмпелъ, Гильдебрандт, а также Уид Галлам).

2. То, что оно производит подбор на основании других принципов, нежели бодрствущая память, оно вспоминает не существенное и важное, а второстепенное и незначительное.

3. То, что в его распоряжении находятся наши ранние воспоминания детства; оно воспроизводит даже детали из этого периода, которые нам кажутся тривиальными и которые в бодрственной жизни, как нам кажется, нами давно уже позабыты. Ясно, что воззрение Роберта, будто сновидения предназначены для разгружения нашей памяти от незначительных впечатлений дня, не может быть названо правильным, если в сновидении всплывают нередко безразличные воспоминания нашего детства, отсюда следовало бы заключить, что сновидения чрезвычайно несовершенно исполняют свою задачу. Эти особенности в подборе материала сновидения подмечены исследователями, разумеется, в явном его содержании.

а) Свежее и безразличное в сновидении. Если теперь относительно происхождения элементов содержания сновидения я привлеку на помощь собственный опыт, то прежде всего должен буду выставить утверждение, что в каждом сновидении можно найти связь с переживаниями предыдущего дня. Какое бы сновидение я ни брал — свое собственное или чужое — всякий раз мое мнение находит себе подтверждение. Принимая во внимание это обстоятельство, я могу начинать толкование сновидения с исследования переживаний предыдущего дня, вызвавших это сновидение; для многих случаев это — даже наикратчайший путь. В обоих сновидениях, подвергнутых нами подробному анализу в предыдущей главе (об инъекции Ирме и о моем дяде с рыжей бородой), связь с дневными впечатлениями настолько очевидна, что она не требует дальнейшего пояснения. Чтобы показать, однако, насколько постоянно такое взаимоотношение, я приведу несколько примеров из своих собственных сновидений. Я сообщаю здесь свои сновидения лишь постольку, поскольку это необходимо для раскрытия источников их.

1. Я прихожу в дом, меня с трудом впускают туда и так далее; на улице меня ждет какая-то женщина.

Источник: Вечером разговор с одной родственницей, которую приходится ждать, пока она приобретет то, что ей нужно и так далее

2. Я написал монографию о каком-то растении. Источник: Утром в окне одного книжного магазина я видел монографию о цикламене.

3. Я вижу на улице двух женщин, мать и дочь, из которых последняя у меня лечится.

Источник: Одна моя пациентка накануне вечером сообщила мне, что её мать противится продолжению её лечения у меня.

4. В книжном магазине С. и Р. я подписываюсь на периодическое издание, стоящее 20 р. в год.

Источник: Моя жена накануне напомнила мне, что я ей должен 20 р. из числа денег на ежемесячные расходы.

5. Я получаю циркуляр от социал-демократического комитета, из которого я вижу, что меня считают членом этой партии.

Источник: Я. получил циркуляр от либерального избирательного комитета и от президиума гуманитарного союза, членом которого я действительно состою.

6. Я вижу человека на крутой скале посреди моря. Ландшафт напоминает мне картину Беклина.

Источник: Дрейфус на Чёртовом острове, известие, полученное мною в то же время от моих родственников из Англии и т.п.

Возникает вопрос: связано ли всегда сновидение с событиями предыдущего дня, или же оно простирается на впечатления более значительного промежутка последнего времени. Вопрос этот не имеет, конечно, особого принципиального значения, но все же мне бы хотелось высказаться за преимущественную роль дня, предшествующего сновидению. Всякий раз, когда мне представляется, будто источником сновидения было впечатление, воспринятое два-три дня назад, я при ближайшем рассмотрении убеждаюсь, что это впечатление снова повторилось накануне и что, таким образом, между днем восприятия его и сновидением имеется его очевидная репродукция, имевшая место в предыдущий день; кроме того, всякий раз мне удается установить новый повод, послуживший причиной воспоминания о более раннем впечатлении. Несмотря на все мое желание, мне не пришлось констатировать, что между сновызьгвающим впечатлением и воспроизведением его в сновидении протекает постоянно интервал, имеющий биологическое значение. (Первым интервалом такого рода Свобода считает 18 часов).

Г. Свобода, как я уже упоминал в первой главе, придает большое значение открытым Флиссом биологическим интервалам в двадцать три и в двадцать восемь дней в сфере душевной деятельности и утверждает, что эти периоды играют решающую роль относительно наличности в сновидении тех или иных элементов. Толкование сновидений, правда, отнюдь не изменилось бы при правильности такого утверждения, но для происхождения материала сновидений открылся бы новый источник. Я произвел недавно исследование собственных сновидений, желая проверить применимость “теории периодов” к материалу сновидений и избрал для этого особенно отчетливый элемент содержания последних, время появления которых в жизни может быть с точностью констатировано.

I. Сновидение 1/2 октября 1910 года.

Отрывок… Я где-то в Италии. Три моих дочери показывают мне редкости и садятся ко мне на колени. Я рассматриваю редкости и, видя одну из них, говорю: Ведь эту я вам подарил. Я вижу ясно небольшой барельеф и узнаю лицо Савонаролы.

Когда я в последний раз видел портрет Савонаролы? По данным моей записной книжки, я был 4 и 5 сентября во Флоренции, там мне захотелось показать моему спутнику барельеф с чертами лица фанатичного монаха на Пиацце Синьории на том месте, где он был сожжен. С этого впечатления до воспроизведения его в сновидении прошло 27+1 дней — “женский период”, по утверждению Флисса; к сожалению, однако, я должен упомянуть, что накануне самого сновидения у меня был один коллега (в первый раз после моего возвращения), которого я уже много лет в шутку называю “рабби Савонарола”. Он привез ко мне одного больного, искалеченного во время крушения на железной дороге, на той самой, по которой я ехал неделю назад, возвращаясь из Италии. Наличность элемента “Савонарола” в сновидении объясняется посещением, коллеги и 28-дневный интервал теряет свое преимущественное значение.

II. Сновидение 10/11 октября.

Я занимаюсь химией в университетской лаборатории. Гофрат П. предлагает мне пойти с ним куда-то и идет вперед по коридору держа перед собой в поднятой руке лампу или ещё что-то, у него странная поза, он вытянул вперед шею. Мы проходим по большой площади… (Остальное забыто).

В этом сновидении больше всего бросается в глаза то, каким образом Гофрат П. держит лампу (или лупу) и испытующе смотрит в пространство. П. я не видел уже много лет, но понимаю, что он лишь замещает собою нечто другое: статую Архимеда в Сиракузах, стоящую именно в такой позе с лупой и со взглядом, устремленным на осадное войско римлян. Когда я в первый (или в последний) раз увидел эту статую? Я был в Сиракузах, согласно моим записям, 17 сентября вечером и, таким образом, до сновидения прошло действительно 13+10=23 дня — “мужской период” по Флиссу.

К сожалению, толкование этого сновидения умаляет обязательность этой связи. Поводом к сновидению послужило известие, полученное мною накануне, что клиника, в аудитории которой я читаю свои лекции, переводится в другое место. Новое помещение мне очень не нравилось, и я подумал, что это все равно, что не иметь никакой аудитории; отсюда мои мысли устремились, очевидно, к началу моей профессорской деятельности, когда у меня действительно не было аудитории и мои старания раздобыть таковую рушились о нелюбезность достопочтенных гофратов и профессоров. Я отправился тогда к П., который занимал в то время должность декана и которого я считаю к себе расположенным. Он обещал помочь мне, но не сдержал своего обещания. В сновидении же он — Архимед, который дает мне ясгоотю и ведет меня действительно в другое помещение. Что мыслям, содержащимся в сновидении, не чужда ни месть, ни сознание собственного достоинства, показывает любое толкование. Я должен, однако, сказать, что без этого повода мне едва ли приснился бы в ту ночь Архимед; я не знаю, не проявлялись ли и через другой промежуток времени сильные и ещё свежие впечатления о Сиракузской статуе.

III. Сновидение 2/3 октября 1910 года.

(Отрывок)… Мне снится что-то о профессоре Озере; он сам составляет меню для меня, что действует на меня успокаивающе… (Остальное забыто).

Сновидение является реакцией на расстройство пищеварения в этот день, заставившее меня подумать, не обратиться ли мне относительно установления диеты к одному из моих коллег. То, что я во сне приписываю эту роль умершему летом Озеру, связывается с недавнею (1 октября) смертью другого высокочтимого мною профессора. Когда же, однако, умер Озер и когда я узнал об его смерти? По газетным сообщениям он умер 22-го августа: так как я все время был в Голландии, куда мне регулярно посылались венские газеты, то я прочел известие о его смерти лишь 24 или 25 августа. Промежуток этот уже не соответствует никакому периоду, он равняется 7+30+2=39 или даже 40 дням. Я не припомню, чтобы я за все это время говорил или даже думал об Озере.

Такие различные по своей продолжительности периоды, не могущие быть использованными без дальнейшей обработки для учения о периодах, встречаются в моих сновидениях несравненно чаще, нежели связь между сновидениями и впечатлениями предыдущего дня.

Точно так же и Г. Эллис, уделивший внимание этому вопросу, указывает, что он не мог найти такой периодичности репродукции в своих сновидениях, “несмотря на то, что он учитывал ее”. Он рассказывает одно сновидение следующего содержания: он находится в Испании и хочет поехать в: Дараус, Вараус или Цараус. По пробуждении он не мог вспомнить о таком наименовании местности и отложил сновидение в сторону. Несколько месяцев спустя он действительно нашел наименование Цараус: это было наименование станции между Сан-Себастьяном”. Бильбоа, мимо которой он проезжал поездом за 250 дней до сновидения (с. 227).

Таким образом, я полагаю, что для каждого сновидения существует возбудитель сновидения, принадлежащий к числу тех переживаний, “с момента возникновения которых не прошло ещё ни единой ночи”.

Впечатление недавнего прошлого (за исключением дня предшествующего сновидению, не имеют, таким образом, иного отношения к содержанию сновидения, чем другие впечатления из любого далекого периода. Сновидение может избирать материал из всякого периода жизни лишь постольку, поскольку от впечатлений предыдущего дня (“свежие” впечатления) может быть протянута мысленная нить этим более ранним.

Чем же объясняется эта преимущественная роль свежих впечатлений? Мы придем к некоторым предположениям по этому поводу, если подвергнем детальному анализу одно из вышеупомянутых сновидений. Возьмем хотя бы сновидение о монографии.

Содержание сновидения: Я написал монографию об одном растении. Книга лежит передо мною, я рассматриваю содержащиеся в ней таблицы в красках. К книге приложены засушенные экземпляры, растений, как в гербарии.

Анализ: Утром в витрине одного книжного магазина я видел новую книгу с заглавием: “Цикламен”. По всей вероятности, это была монография об этом растении.

Цикламен — любимый цветок мое” жены. Я упрекаю себя, что очень редко дарю ей цветы, которые она так любит. При мысли “дарить цветы” я вспоминаю об этом эпизоде, рассказанном мною недавно в кругу друзей в виде доказательства моего утверждения, что забывание очень часто является осуществлением бессознательного намерения и во всяком случае дает возможность предполагать о скрытом намерении забывающего. Одна молодая женщина, которая привыкла, чтобы в день её рождений муж дарил ей цветы, в этом году не нашла их на столе и расплакалась. Пришел её муж и не смог понять причины её слез, пока она ему не сказала: “Сегодня день моего рождения”. Он ударяет себя по лбу и восклицает: “Прости, я совершенно забыл”, — и хочет пойти купить ей цветы, но она не утешается этим, потому что в забывчивости мужа она видит доказательство того, что в его мыслях она не играет уже такой роли, как прежде. — Эту госпожу П. встретила на днях моя жена, она ей сообщила, что чувствует себя хорошо и осведомилась о моем здоровье. Несколько лет тому назад она у меня лечилась.

Новый поток мыслей: я действительно когда-то написал нечто в роде монографии об одном растении — исследование свойств растения “кока”, обратившее на себя внимание К. Киллера, который заинтересовался анестезирующим свойством кокаина. Я упомянул об этом свойстве алкалоида в своей работе, но не подверг его детальному исследованию. Мне вспоминается, что утром после сновидения (к толкованию его я приступил лишь вечером) я думал о кокаине в своего рода сновидении наяву. Если бы, думал я, у меня сделалась глаукома, я бы отправился в Берлин к своему другу и дал бы себя оперировать, не называя, однако, своего имени врачу, рекомендованному мне моим другом. Врач, который бы не знал, кому он делает операцию, стал, наверное, говорить о том, как легки теперь эти операции благодаря введению кокаина;

я не подал бы и виду, что сам причастен к этому открытию. К этой фантазии примыкают мысли о том, как все же неловко врачу обращаться за помощью к своим коллегам. Берлинскому офтальмологу, который меня не знает, я бы, конечно, сумел заплатить. После того как мне пришло в голову это сновидение наяву, я замечаю, что позади него скрывается воспоминание об одном моем переживании. Вскоре после открытия Киллера мой отец заболел глаукомой, его друг офтальмолог, д-р Кенигштейн, сделал ему операцию; д-р Киллер впрыснул ему кокаин и заметил при этом, что в этой операции принимают участие все лица, которым медицина обязана открытием анестезирующего свойства кокаина.

Мои мысли направляются теперь далее на то, чтобы узнать, когда я в последний раз вспомнил об этой истории с кокаином. Это было несколько дней тому назад, когда мне в руки попался коллективный труд, выпущенный благодарными учениками к юбилею их учителя и заведующего лабораторией. В перечислении заслуг этой лаборатории я нашел, что именно в ней Киллер и открыл анестезирующие свойства кокаина. Я понимаю неожиданно, что мое сновидение находится в связи с одним из переживаний предыдущего вечера. Я провожал домой д-ра Кенигштейна и завязал с ним разговор по поводу одного вопроса, который живо интересует меня всегда, когда я затрагиваю его; дойдя с ним до его двери, мы встретили проф. Гертнера (Giirtner в переводе значит садовник) с его молодой женой. Я не мог удержаться, чтобы не высказать комплимента: какой у них обоих цветущий, вид. Проф. Гертнер — один из авторов коллективного труда, о котором я только что упоминал; он, по-видимому, и напомнил мне о нем. Госпожа П., о неприятном разочаровании которой в день её рождения я сообщал выше, была также упомянута в моем разговоре с д-ром Кениг-штейном, — правда, по другому поводу.

Я попытаюсь истолковать и другие элементы моего сновидения. К монографии приложены засушенные экземпляры, растений, точно это гербарий. С гербарием у меня связано одно гимназическое воспоминание. Директор нашей гимназии поручил однажды ученикам старших классов просмотреть и почистить гербарий нашего ботанического кабинета. В нем оказались маленькие черви — книжные черви. Ко мне он не питал, по-видимому, особого доверия, и дал мне поэтому всего лишь несколько страниц. Я сейчас ещё помню, что это был как раз отдел крестоцветных. К ботанике я никогда не питал особой любви. На экзамене по этому предмету мне пришлось тоже определять как раз крестоцветные, и я их не узнал. Я, наверно, провалился бы, если бы меня не выручили мои теоретические познания. — От крестоцветных я перехожу к сложноцветным. В сущности, ведь и артишоки — сложноцветные, а артишоки — мои любимые овощи. Будучи более благородной, чем я, моя жена часто покупает их мне на базаре.

Я вижу перед собой монографию, написанную мною самим. — Это тоже имеет свое основание. Один мой друг написал мне вчера из Берлина: “Твоя книга о сновидениях страшно интересует меня, я уже вижу её перед собой, мне кажется, что я даже перелистываю ее”. Как я завидовал этому его ясновидению! Если бы я уже мог видеть эту книгу в готовом виде перед собой!

Сложенные таблицы в красках. Будучи студентом, я постоянно старался изучать медицину не по учебникам, а по отдельным монографиям, у меня в то время, несмотря на мои ограниченные средства, было много медицинских атласов, и я постоянно восторгался таблицами в красках. Я гордился своим стремлением к основательному изучению. Когда я затем сам стал писать, мне пришлось самому рисовать таблицы, и я помню, что одна из них вышла настолько плохо, что один мой коллега от души смеялся надо мной. Сюда же присоединяется — я не знаю точно, каким образом, — и ещё одно раннее воспоминание детства. Мой отец шутки ради отдал мне и моей старшей сестре книгу с таблицами в красках (описание путешествия в Персию) и велел нам её разорвать. С педагогической точки зрения это едва ли было разумно. Мне в то время было пять лет, а сестре три года, и этот эпизод, когда мы, дети, с радостью распотрошили книгу (я должен сказать, точно артишоки, лист за листом), почти единственный, который запечатлелся пластически в моей памяти из этого периода жизни. Когда я затем стал студентом, у меня появилась страсть к собиранию книг (аналогично склонности изучать по монографии это — увеличение, проявляющееся уже в мыслях сновидения относительно цикламена и артишоков). Я стал книжным червем (ср. гербарий). Эту свою первую страсть в жизни с тех пор, как я себя помню, я всегда сводил к этому детскому впечатлению или, скорее, признавал, что эта детская сцена послужила “прикрывающим воспоминанием” моей последующей библиофилии. (Ср. мою статью “uber Deckerinnerungen” Monatschrift fiir Psychiatrie und Neurologle, 1899). Мне пришлось, конечно, рано убедиться в том, что все эти увлечения имеют и свои неприятные стороны. Мне было 17 лет, я настолько задолжал книгопродавцу, что не мог заплатить, и отец мой не счел даже извинительным то, что я тратил деньги на книги, а не на что-либо другое. Воспоминание об этом юношеском эпизоде приводит меня тотчас же к разговору с моим другом, д-ром Кенигштей-ном. Разговор с ним накануне сновидения касался именно тех же упреков в моих частых увлечениях.

По причинам, сюда не относящимся, я не буду продолжать толкование этого сновидения, а лишь намечу тот путь, по которому оно пойдет. Во время толкования я вспомнил о разговоре с д-ром Кенигшпгейном не по одному только поводу. Когда я вспоминаю, о чем мы говорили с ним, смысл сновидения становится мне понятным. Все вышеупомянутые элементы: увлечения моей жены и мои собственные, кокаин, неудобство лечиться у коллег, увлечения монографиями и мое пренебрежительное отношение к некоторым отраслям науки, как, например, к ботанике, — все это получает свое продолжение и объединяется в одно целое. Сновидение получает снова характер оправдания, защищает мое право, как равно и первое сновидение об инъекции Ирме; даже больше, — оно продолжает начатую этим сновидением тему и иллюстрирует её новым материалом, который был воспринят мною в промежутке между двумя этими сновидениями. Даже, по-видимому, безразличная форма выражения сновидения получает свой смысл: я все же человек, который написал довольно ценное исследование (о кокаине), подобно тому как раньше я привел в свое оправдание следующий довод: я все же способный и прилежный студент; следовательно, я в обоих случаях утверждаю: я умею право позволить себе это. Я могу отказаться здесь от дальнейшего толкования этого сновидения, так как к сообщению его меня побудило лишь желание показать на примере взаимоотношение сновидения и вызвавшего его переживания предыдущего дня. До тех пор как я знал лишь явное содержание этого сновидения, сновидение было связано, по-видимому, лишь с одним впечатлением; после же анализа нашелся и другой его источник в другом переживании того же дня. Первое впечатление, с которым связано сновидение, играет второстепенную роль. Я вижу в витрине книгу, читаю её заглавие, но содержание её едва ли интересует меня. Второе же переживание имело высокую психическую ценность. Я почти целый час беседовал с моим другом-офтальмологом, дал ему чрезвычайно важное разъяснение по одному вопросу, в связи с которым в моей памяти всплыло давно забытое воспоминание. Разговор этот был прерван, потому что мы встретили знакомых. В каком же взаимоотношении находятся оба эти впечатления с моим сновидением?

В содержании сновидения я нахожу намек на безразличное впечатление и поэтому могу утверждать, что сновидение преимущественно заключает в свое содержание второстепенные впечатления. В толковании же сновидения все указывает на важные и значительные переживания. Если я определю смысл сновидения по скрытому его содержанию, обнаруженному лишь при помощи анализа, то приду к новому чрезвычайно важному выводу. Разрешается загадка, будто сновидение занимается лишь ничтожными обломками бодрственной жизни; я должен восстать также против утверждения, будто душевная жизнь в бодрственном состоянии не продолжается в сновидении и что сновидение тратит психическую деятельность на ничтожный материал. Я утверждаю наоборот:

то, что занимает нас днем, владеет нашим мышлением и в сновидении, и мы видим во сне лишь такие вещи, которые дали нам днем повод к размышлению.

То же обстоятельство, что мне снится безразличное впечатление, между тем как само сновидение вызвано гораздо более значительным и важным переживанием, объясняется, по всей вероятности, тем, что здесь перед нами снова искажающая деятельность сновидения, которую мы приписали особой психической силе, играющей роль цензуры. Воспоминание о монографии, виденной мной в витрине, имеет лишь то значение, что она играет роль намека на разговор с коллегой, — все равно как в сновидении о неудавшемся ужине мысль о подруге замещается представлением о “копченой лососине”. Спрашивается только, при помощи каких посредствующих звеньев представление о монографии связуется с разговором с коллегой: их взаимоотношение довольно туманно. В примере о неудавшемся ужине соотношение более ясно; “копченая лососина” как любимое кушанье подруги, относится непосредственно к кругу впечатлений, вызванных личностью подруги у сновидящей. В нашем новом примере речь идет о двух отдаленных впечатлениях, которые имеют между собой лишь то общее, что они восприняты оба в один и тот же день. Ответ, даваемый на это анализом, гласит следующее: это соотношение обоих впечатлений, не существующее вначале, возникает лишь впоследствии между содержанием первого и содержанием второго. Я упоминал об интересующих вас посредствующих звеньях уже при самом изложении анализа. С представлением о монографии, виденной мною утром, я без всякого влияния извне связал бы лишь ту мысль, что цикламен — любимый цветок моей жены, и разве ещё воспоминание о разочаровании, постигшем госпожу П. Не думаю, однако, что этих мыслей было бы достаточно для образования сновидения.

“Не стоит призраку вставать из гроба, чтоб это нам поведать”, — читаем мы в “Гамлете” (перевод М. Лозинского). Но неожиданно в анализе я припоминаю о том, что фамилия человека, нарушившего наш разговор, Гертнер и что я заметил цветущий вид его жены; сейчас я вспоминаю еще, что мы в разговоре коснулись одной из моих пациенток, носящей красивое имя Флора. Не подлежит никакому сомнению, что я при помощи этих посредствующих звеньев, относящихся к ботаническому кругу представлений, связал оба переживания дня, безразличное и значительное. К этому присоединяется и другое взаимоотношение — представление о кокаине, которое, несомненно, связывает мысль о д-ре Кенигштейне и о ботанической монографии, написанной мною, и соединяет воедино оба круга представлений, потому что один элемент первого переживания может стать теперь средством намека на второе.

Я готов к тому, что это объяснение будет названо произвольным или даже искусственным. Что было бы, если бы к нам не подошел проф. Гертнер со своей цветущей супругой и если бы мою пациентку звали не Флорой, а Анной? Ответить на это нетрудно. Если бы не было этих посредствующих звеньев, то сновидение избрало бы другие. Такого рода взаимоотношения создать очень легко, как это доказывают шуточные вопросы и загадки, которыми мы часто забавляемся. Сфера остроумия безгранична. Я иду дальше: если бы между обоими впечатлениями дня не было достаточно посредствующих звеньев, то и сновидение вылилось бы в другую форму: другие безразличные впечатления дня, которых всегда бывает целое множество и которые мы всегда забываем, заняли бы в сновидении место “монографии”, соединились бы с содержанием разговора и заступили бы его место в сновидении. Так как ни одно другое впечатление не разделило участи “монографии”, то она была, по-видимому, наиболее подходящей для сновидения. Не следует удивляться подобно Иванушке-дурачку у Лессинга тому, “что большая часть денег на этом свете принадлежит богатым”.

Психологический процесс, посредством которого, по нашему мнению, безразличное впечатление связуется с психически ценным и как бы покрывает его, должен казаться нам все же довольно странным и непонятным. Впоследствии мы постараемся разъяснить особенности этой, по-видимому, нелогичной операции. Здесь же нас интересует лишь результат процесса, к допущению которого нас побуждают многочисленные, постоянно повторяющиеся наблюдения и анализы сновидений. Процесс же этот похож на то, будто совершается смещение, — мы скажем, психического акцента — при помощи вышеупомянутых звеньев: слабо заряженные вначале интенсивностью представления благодаря заряжению их со стороны первоначально более интенсивных достигают силы, которая дает им возможность получить доступ в сознание. Эти передвигания отнюдь не удивляют нас, когда речь идет о смещении аффектов или же вообще о моторных действиях. Нас нисколько не удивляет, например, когда старая дева обращает свое нежное чувство на животных, когда старый холостяк становится страстным коллекционером, когда солдат кровью своею защищает кусок пестрой материи, называемой знаменем, или когда Отелло приходит в ярость при виде найденного носового платка, — все это примеры психического смещения. То, что, однако, тем же путем и по тем же законам решается вопрос, что имеет право дойти до нашего сознания и что должно оставаться за его пределами, — это производит на нас впечатление чего-то болезненного: в бодрственной жизни мы назвали бы это ошибкой мышления. Скажем же, что, как мы увидим впоследствии, психический процесс, проявляющийся в смещении, представляет собой хотя и не болезненное явление, но все же отклоняется от нормальной душевной деятельности, будучи процессом более близким к первичному.

Мы истолковываем то обстоятельство, что сновидение содержит в себе остатки второстепенных переживаний, как проявление искажающей деятельности сновидения (путем смещения); вспомним, что искажающая деятельность сновидения была приписана нами воздействию психической цензуры. Мы ожидаем при этом, что анализ сновидений должен открывать нам постоянно действительный психически ценный источник последнего, воспоминание о котором передвинуло его значение на более безразличное воспоминание. Это воззрение приводит нас в полное противоречие с теорией Роберта. Факт, который хочет объяснить Роберт, в действительности не существует, допущение его покоится на недоразумении” на нежелании мнимое содержание сновидения заменить его истинным смыслом. Теории Роберта можно возразить ещё следующее: если сновидение действительно имеет своей задачей освобождать вашу память при помощи особой психической работы от “отбросов” дневных воспоминаний, то сон должен был быть гораздо мучительнее и мы должны были бы выполнять во время его более утомительную работу, чем та, которой мы занимаемся, в бодрственном состоянии48. Количество безразличных воспоминаний дня, от которых мы предохраняем нашу память, зачастую невероятно велико, целой ночи было бы мало, чтобы преодолеть их все. Гораздо более вероятно, что забывание безразличных впечатлений происходит без активного вмешательства душевных сил.

Тем не менее мы не можем все же так легко расстаться с теорией Роберта. Мы оставили невыясненным тот факт, что одно из безразличных впечатлений дня — и именно последнего дня — постоянно привходит в содержание сновидения. Взаимоотношение этого впечатления и истинного источника сновидения в бессознательном не всегда налицо с самого начала; как мы уже видели, они проявляются лишь впоследствии во время самого сновидения, словно в целях предстоящего смещения. Таким образом, имеется, по всей вероятности, необходимость устанавливать связь именно в направлении свежего, хотя и безразличного впечатления; последнее должно обладать особою пригодностью для этого благодаря какому-либо своему свойству. Иначе мысли в сновидении легко могли бы переносить свой акцент на какую-либо несущественную составную часть своего собственного круга представлений.

Следующие наблюдения помогут нам найти желаемый путь. Если мы в течение дня испытали два или больше переживаний, способных вызвать сновидение, то последнее объединяет их в одно целое; оно повинуется при этом какой-то необходимости создать из них одно целое, например: однажды вечером я сел в купе, в котором встретил двух знакомых, друг друга, однако, не знающих. Один из них был мой влиятельный коллега, другой же — член видной семьи, в которой я состоял домашним врачом. Я познакомил их друг с другом, но разговор все время вращался через мое посредство. Коллегу своего я попросил оказать содействие одному нашему общему знакомому, только что начавшему практиковать. Мой коллега ответил, что хотя он и убежден в знаниях моего юного друга, но при его невзрачной внешности ему будет трудно попасть в хорошие дома. Я возразил: “именно поэтому-то он и нуждается в вашем содействии”. У другого своего спутника я осведомилея о здоровье его тетки — матери одной из моих пациенток, — которая в то время была тяжело больна. Ночью;

в том же купе мне приснилось, что мой молодой друг, для которого я просил о содействии, находится в элегантном салоне и посреди избранного общества произносит речь в память (в сновидении уже умершей) старухи — тетки второго моего спутника. (Я признаюсь откровенно, что я был с этой дамой в плохих отношениях.) Сновидение же нашло, таким образом, связь между обоими впечатлениями дня и объединило их в одно целое.

На основании многочисленных подобных же наблюдений я должен выставить положение, что работа сновидения повинуется необходимости соединить в одно целое все источники сновидения. Склонность сновидения соединять в одном изложении одновременно все то, что представляет для нас интерес, была уже подмечена многими авторами, напр. Делажем (с. 41), Дельбефом: rapprochement force (с. 236), см. прекрасные примеры этого у Э. Гавелок. (с. 35 и сл.) и у др. Мы изучим эту необходимость в следующей главе (о работе сновидения), как часть сгущения, являющегося другим первичным психическим процессом.

Сейчас же я хочу подвергнуть рассмотрению вопрос, должен ли сновызьгвающий источник, к которому нас приводит анализ, всегда быть в связи со сведшими (и значительными) впечатлениями или же наши дневные переживания, иначе говоря, воспоминания о психически ценном явлении могут взять на себя роль возбудителя сновидений. Наши многочисленные анализы разрешают этот вопрос в пользу последнего предположения. Возбудителем сновидения может быть внутренний процесс, который как бы при помощи дневного мышления несколько освежается. Тут как раз уместно сопоставить друг с другом различные условия, раскрывающие перед нами источники сновидений в виде схемы.

Источником сновидения может быть:

а) свежее и психически ценное переживание, непосредственно передаваемое в сновидении. Сновидение об инъекции Ирме; сновидение о коллеге, который является моим дядей.

б) несколько свежих значительных переживаний, соединенных сновидением в одно целое. (Сновидение о похоронной речи молодого врача).

в) одно или несколько свежих значительных переживаний, заступаемых в сновидении одновременным, но зато безразличным переживанием. (Сновидение о ботанической монографии) г) внутреннее значительное переживание (впечатление, мысль), которое затем замещается постоянно в сновидении свежим, но безразличным сновидением (Таково большинство сновидений моих пациентов во время анализа). Условием всякого толкования сновидений, как явствует отсюда, является то, что свежее впечатление предыдущего дня всегда повторяется в содержании сновидения. Этот элемент всегда может относиться либо к кругу представлений действительного возбудителя сновидений — он может быть существенной иди несущественной его частью, — либо же он проистекает из области индифферентного впечатления, которое каким-либо образом связано с областью возбудителя сновидения. Мнимая многочисленность условий зависит исключительно от альтернативы: происходит ли смещение или не происходит, мы замечаем, что эта альтернатива дает ту же возможность с легкостью разъяснить контрасты сно-ВИДРНИЯ, какую дает медицинским теориям сновидения шкала от частичного вплоть до полного бодрствования мозговых клеток.

Отсюда явствует далее, что психически ценный, но не “свежий” элемент (ход мыслей, воспоминание) может быть в целях образования сновидения заменен свежим, но психологически индифферентным элементом, если только при этом выполнены оба условия: 1. что содержание сновидения связано с только что пережитым и 2. что возбудитель сновидения остается психически ценным переживанием. В одном лишь случае (а) оба условия выполняются одним и тем же впечатлением. Если принять во внимание, что те же безразличные впечатления, которые используются для сновидения, покуда они ещё “свежи”, теряют это свое свойство, как только становятся днем (или в крайнем случае несколькими днями) старше, то отсюда можно заключить, что свежесть впечатления сообщает последнему некоторую психическую ценность для образования сновидений; впоследствии мы покажем, чем обосновывается эта ценность свежих впечатлений для образования сновидений (Ср. в главе VII о “перенесении”).

Между прочим, наше внимание обращается здесь на то, что ночью незаметно для нашего сознания весь материал воспоминаний и представлений может претерпевать значительные изменения. Частое стремление откладывать решение какого-либо вопроса до утра, выражающееся в пословице “утро вечера мудренее”, безусловно, имеет за собою известное значение. Мы замечаем, однако, что сейчас из психологии сновидения мы переходим в психологию сна, что, однако, будет случаться нередко ещё и впоследствии. Важные указания относительно роли свежего материала для образования материала дает О. Пэтцлъ в одной чрезвычайно богатой мыслями работе (Experimentell erregte Traumbilder in ihren Bezi-ehungen zum indirekten Seven. Zeitschr. f. die ges. Neurologie und Psychiatric, XXXVU, 1917). Пэтцль предлагал различным испытуемым лицам зарисовать все то, что они сознательно воспринимали из картины в тахистоскопе. Он интересовался затем сновидением испытуемого лица в следующую ночь и предлагал ему точно так же зарисовать по возможности отдельные части этого сновидения. При этом выяснилось с несомненностью, что невоспринятьге испытуемым лицом детали выставленной в тахистоскопе картины дали материал для образования сновидения, в то время как сознательно воспринятые и зафиксированные в первом рисунке детали картины не появлялись вновь в явном содержании сновидения. Материал, воспринятый работой сновидения, перерабатывается ею в известном “произвольном”, или, правильнее говоря, самодержавном духе с целью приспособления его к снообразующим тенденциям. Вопросы, затронутые исследованием Пэтцля, выходят далеко за пределы толкования сновидений в том виде, в каком оно изложено в настоящей книге. Следует вкратце указать ещё на то, как резко отличается этот новый способ изучения образования сновидений от прежней грубой техники, которая заключалась в том, что в содержание сновидения привносились раздражения, нарушавшие сон.

Есть одно возражение, которое грозит опровергнуть наше последнее утверждение. Если индифферентные впечатления могут попасть в содержание сновидения, лишь покуда они свежи, то почему же в сновидении встречаются элементы и из прошлых жизненных периодов, которые во время своей свежести, — выражаясь словами Штрюмпеля, — не имели никакой психической ценности и должны были быть давно забыты, иначе говоря, элементы, которые не отличаются ни свежестью, ни какой-либо психической ценностью?

Возражение это может быть полностью опровергнуто, если обратиться к рассмотрению результатов психоанализа у невротиков. Разрешение вопроса заключается в том, что передвигание, замещающее психически ценный материал индифферентным (как для сновидения, так и для мышления), происходит здесь в тот же ранний период и с тех пор запечатлевается в памяти. Эти первоначально индифферентные элементы теперь уже не индифферентны с тех пор, как они, благодаря смещению, приобрели ценность психически важного материала. То, что действительно оказалось индифферентным, не может быть никогда воспроизведено в сновидении.

Из предшествующего изложения можно не без основания заключить, что я выставляю утверждение, будто индифферентных возбудителей сновидения, а вместе с тем и невинных (в смысле ничтожности значения) сновидений не существует. Это действительно мое категорическое утверждение — я исключаю, разумеется, сновидения детей и сновидения, имеющие своими причинами ночные ощущения. То, что снится человеку, либо имеет очевидную психическую ценность, либо же представляется нам в искаженном виде и подлежит поэтому толкованию, которое и раскрывает психическое значение содержания сновидения. Сновидение никогда не занимается пустяками; мы не позволяем, чтобы мелочи тревожили нас во сне. Г. Эллис, самый благосклонный критик “Толкования сновидений”, пишет: “Это — пункт, начиная с которого многие из нас не смогут последовать дальше за Фрейдом” (с. 169). Однако Эллис не предпринял ни единого анализа сновидения и не хочет подумать о том, как неправильно существующее суждение о явном содержании сновидения. Мнимо невинные сновидения оказываются серьезными после их толкования; у них, если можно так выразиться, имеется “камень за пазухой”. Так как это опять-таки пункт, в котором я могу встретить возражение, и так как я вообще считаю нужным иллюстрировать на примере искажающую деятельность сновидения и её работу, то я подвергну здесь анализу несколько таких “невинных” сновидений,

1. Одна очень неглупая интеллигентная молодая дама, относящаяся к типу сдержанных людей, — нечто вроде “тихого омута” — рассказывает: “Мне снится, что я прихожу на базар слишком поздно и ничего не могу достать ни у мясника, ни у женщины, торгующей овощами. Конечно, это невинное сновидение, но таким сновидение не бывает. Я предлагаю ей рассказать мне это сновидение более подробно. Тогда она сообщает мне следующее: Она идет на базар со своей кухаркой, которая несет корзину. Она требует что-то у мясника, который говорит ей: “Этого больше нет”, и хочет дать ей что-то другое, замечая: “Это тоже хорошо”. Она отклоняет его предложение и идет к женщине, торгующей овощами. Та хочет продать ей странный плод, связанный в пучок, черного цвета. Она говорит:

“Я не знаю, что это, я не беру его”.

Связь сновидения с дневными переживаниями довольно проста. Она действительно пошла очень поздно на базар и ничего не могла купить. Мясная лавка была уже закрыта, в таком виде напрашивается описание этого переживания. Но разве это не обычный оборот речи, который — или, вернее говоря, противоположность которого — употребляется для указания на неряшливость в одежде мужчины?49 Впрочем, сновидящая не употребляла этих слов, может быть, она избегала их; поищем толкования в деталях, содержащихся в сновидении.

То, что в сновидении имеет характер разговора, следовательно, то, что человек говорит или слышит, а не только думает (а это можно в большинстве случаев с уверенностью отличить), это проистекает из разговоров в бодрственной жизни, которые обрабатываются как сырой материал, раздробляются, слегка изменяются, н ( прежде всего вырываются из той связи, в которой она находились. Ср. о разговорах в сновидении главу о работе сновидения. По-видимому, один только автор распознал происхождение разговоров в сновидении: это — Дельбеф (с. 226), который сравнивает их с “cliches”. При толковании можно исходить из таких разговоров. Откуда, следовательно, проистекает разговор мясника: Этого больше нет? От меня самого; за несколько дней до этого я объяснил ей, что самых ранних детских переживаний, как таковых больше нет. но что они заменяются в анализе “перенесениями” и сновидениями. Следовательно, я — мясник, и она отклоняет эти перенесения старых образов мышления и ощущения на настоящее. — Откуда проистекает разговор в сновидении: Я не знаю, что это, я не беру его. Для анализа эту фразу нужно расчленить. “Я не знаю, что это”, — сказала она сама за день до сновидения своей кухарке, с которой она спорила, и тогда же она прибавила: “Ведите себя прилично”. Здесь можно заметить передвигание; из двух предложений, которые она сказала своей кухарке, она воспроизвела в сновидении то из них, которое не имеет никакого значения; подавленное же предложение “Ведите себя прилично” согласуется с остальным содержанием сновидения. Так можно было бы сказать каждому, кто заявляет непристойные требования и кто “забывает закрыть свою мясную лавку”. Созвучность с намеками, содержащимися в приключении с торговкой овощами, указывает на то, что мы действительно напали на след толкования. Плод, продающийся в пучках (продолговатый, как она дополнительно сообщила), нечто другое: это может быть как спаржа и черная редиска (Rettig), объединенные в сновидении. Элемент “спаржа” (Spargel) настолько ясен, что я не считаю нужным толковать его, но и другой плод — в виде возгласа: Schwarzer, rett'dich! “Rettig” — редиска, “rett'dich” — спасайся: отсюда и непереводимая игра слов. Я. К. — указывает, как мне кажется, на ту же самую сексуальную тему, которую мы обнаружили с самого начала, когда мы хотели приложить к рассказу сновидения выражение: мясная лавка закрыта. Речь идет здесь не о том, чтобы полностью понять смысл этого сновидения; мы в достаточной мере установили, что оно остроумно и отнюдь не невинно. Для интересующихся я сообщаю, что за сновидением скрывается фантазия о непристойном, возбуждающем сексуальность поведении с моей стороны и об отказе со стороны дамы. Тем, кому это толкование кажется неслыханным, я напоминаю о многочисленных случаях, где к врачам предъявлялись подобные обвинения со стороны истеричек, когда те же самые фантазии проявлялись не в искаженном виде и не в виде сновидения, а в сознательном незамаскированном и бредовом виде. — Психоаналитическое лечение пациентки началось с этого сновидения. Я лишь впоследствии понял, что она повторила сновидением первоначальную травму, из которой происходил её невроз, и с тех пор я находил то же поведение у других лиц, которые в детстве были жертвой сексуальных посягательств и как бы хотели повторения их в сновидении. II. Вот другое невинное сновидение той же пациентки, которое является в некотором отношении противоположностью первому: Ее муж спрашивает: “Не отдать ли настроить рояль7” — Она отвечает: Не стоит, все равно его нужно заново исправить”. Сновидение представляет собою опять-таки происшествие предыдущего дня. Муж действительно спрашивал её об этом, и она ему приблизительно — так же ответила. Но сновидение имеет все же скрытое значение. Она хотя и рассказывает о рояле, что это отвратительный ящик, который дает скверный тон (рояль этот был у мужа до свадьбы) и так далее, но ключ к толкованию находится все же не в этом, а в её словах: “Не стоит”. (Замена противоположностью, как выяснилось после толкования). Слова её объясняются её вчерашним визитом к подруге. Там её попросили снять жакет, но она отказалась и сказала: “Не стоит, мне все равно нужно сейчас уйти”. При этом рассказе я вспоминаю, что она вчера во время аналитической работы неожиданно схватилась за жакет, у которого расстегнулась пуговица; этим она как будто хотела сказать: “Пожалуйста, не смотрите, не стоит”. Таким образом ящик (Kasten) превращается в грудную клетку (Brustkasten), и толкование сновидения ведет непосредственно к периоду её физического развития, когда она начала быть недовольной формами своего тела. Это сновидение приводит нас также к прошлому, если мы обратим внимание на элементы “отвратительный” и “плохой тон” и вспомним о том, как часто маленькие полушария женского тела занимают место больших полушарий — как их противоположность и как замещающий их элемент — в намеке и в сновидении.

III. Я прерываю ряд сновидений этой пациентки и привожу короткое невинное сновидение одного молодого человека. Ему снилось, что он снова надевает свой зимний сюртук, хотя ему это и кажется странным. Поводом к этому сновидению якобы послужили неожиданно наступившие морозы. При более подробном рассмотрении сновидения мы замечаем, что обе части его не гармонируют друг с другом. Ибо, что может быть особенно “страшного” в том, что человек зимой надевает теплый сюртук? Невинность сновидения разрушается первой же мыслью, появившейся при анализе, воспоминанием о том, что накануне одна дама откровенно рассказала ему, что её последний ребенок обязан своим появлением на свет лопнувшему кондому. Он воспроизводит ряд мыслей, возникших у него при этом сообщении: тонкий кондом опасен, толстый же — плох. Кондом же аналогичен сюртуку, его “натягивают”;.то же говорится и о сюртуке. Происшествие, подобное тому, о каком сообщала эта дама, было для него, холостого, действительно “страшно”. — А теперь вернемся опять к нашей пациентке, видящей невинные сновидения.

IV. Она ставит свечу в подсвечник, свеча, однако, сломана и плохо стоит. Подруги в школе говорят, что она очень неловкая, гувернантка находит, что это вина не её.

Реальный повод имеется и здесь, она действительно вставляла вчера в подсвечник свечу, но свеча эта вовсе не была сломана. Здесь перед нами чрезвычайно прозрачная символика. Свеча — предмет, способный раздражать женские половые органы; если она сломана и не держится хорошо, то это означает импотенцию мужа (“это вина не ее”). Знакомо ли, однако, такое назначение свечи этой хорошо воспитанной, чуждой всему отвратительному, молодой женщине. Случайно она может установить, благодаря какому переживанию она это знает. Катаясь на лодке по Рейну, она встретила другую лодку, в которой сидели студенты и пели вульгарную песню: “Когда шведская королева за закрытой ставней со свечой Аполлона…” Последнего слова она не расслышала или не поняла. Ее муж должен был дать ей требуемое объяснение. Эта песня заменилась в сновидении невинным воспоминанием о поручении, которое она выполнила однажды в пансионе очень неловко; дело происходило как раз при закрытых ставнях. Связь темы об онанизме с импотенцией достаточно ясна”. “Аполлон” в скрытом содержании сновидения связывает это сновидение с прежним сновидением, в котором была речь о девственной Палладе. Ясно, таким образом, что о невинном характере и этого сновидения не может быть и речи.

V. Для того чтобы взаимоотношения сновидений и действительных переживаний спящего не показались чересчур прозрачными, я приведу здесь ещё одно сновидение, которое тоже кажется на первый взгляд невинным. Мне снилось, рассказывает она, что я наложила в сундук столько книг, что не могу закрыть его, и это мне приснилось точно так, как это произошло со мной в действительности. Здесь пациентка сама обращает внимание на совпадение сновидения с действительностью. Все такие суждения о сновидении, замечая по поводу сновидения, хотя они созданы бодрственным мышлением, относятся тем не менее к открытому содержанию сновидения, как нам покажут и все дальнейшие примеры. Итак, нам говорят, что то, что человеку снилось, действительно произошло с ним днем (См. примечание на с. 22 и сл). Было бы слишком долго сообщать о том, каким путем мы пришли к ряду свободно возникающих мыслей, в которых на помощь толкованию пришел английский язык. Достаточно сказать, что здесь речь идет опять-таки о маленьком ящике (box) (сравни сновидение о мертвом ребенке в коробке), который так заполнен, что туда больше ничего не входит. По крайней мере, на этот раз в сновидении нет ничего дурного.

Во всех этих “невинных” сновидениях бросается в глаза сексуальный момент в качестве мотива цензуры. Но это вопрос принципиального значения, который мы, однако, оставим в стороне.

б) Инфантильное как источник сновидений. Относительно третьей особенности содержания сновидения мы вместе со всеми другими авторами (вплоть до Роберта) высказывали, что в сновидении могут найти себе выражение впечатления ранних периодов жизни, относительно которых память в бодрственном состоянии оказывается бессильной. Насколько часто наблюдается это, сказать, конечно, трудно, так как распознать происхождение этих элементов сновидения по пробуждении не представляется возможным. Доказательство, что речь идет здесь о впечатлениях детства необходимо должно быть приведено объективным путем, для чего лишь в редких случаях бывают налицо необходимые условия. Особенно доказательной представляется рассказанная Мори история одного человека, который однажды решился после 20-летнего отсутствия посетить свою родину. В ночь перед отъездом ему приснилось, что он находится в незнакомом городе и встречает на улице незнакомого господина, с которым и вступает в разговор. Приехав на родину, он убеждается, что эта улица находится неподалеку от дома, где он провел детство, а незнакомый господин из сновидения оказался живущим там другом его умершего отца. Это, по-видимому, чрезвычайно убедительное доказательство того, что и улицу, и этого человека он видел в детстве. В сновидении, впрочем, следует видеть выражение его нетерпения все равно, как в сновидении девушки, в кармане которой находится билет на концерт, или в сновидении ребенка, которому отец обещал отправиться на Гамо и т.п. Мотивы, по которым именно это впечатление детства проявилось в сновидении, могут быть раскрыты, конечно, лишь путем детального анализа.

Один из моих коллег, который хвастался тем, что его сновидения редко подвергаются процессу искажения, сообщил мне, что ему недавно приснилось, будто управляющий его отца находится в постели его бонны, жившей у них в доме, пока ему не исполнилось 11 лет. Местность, где произошла эта сцена, пришла ему в голову ещё в сновидении. Заинтересовавшись живо этим сновидением, он сообщил его своему старшему брату, который, смеясь, подтвердил ему реальность этого сновидения. Он вспоминает, что ему в то время было шесть лет. Любовники обычно напаивали его, старшего мальчика, пивом, когда обстоятельства складывались благоприятно для того, чтобы они могли провести вместе ночь. С младшим же мальчиком, в то время трехлетним ребенком — нашим сновидцем, — спавшим в комнате бонны, любовники не считались.

Еще в другом случае можно с уверенностью, даже без помощи толкования констатировать, что сновидение содержит в себе элементы детства, — именно в том случае, когда сновидение носит повторяющийся характер, когда то, что снилось человеку в детстве, снится ему время от времени и впоследствии. К известным примерам такого рода я могу присоединить ещё несколько из сообщенных мне моими пациентами, хотя у себя лично я таких повторяющихся сновидений не помню. Один врач, лет тридцати, сообщил мне, что он с детства и до настоящего времени видит часто во сне желтого льва; о происхождении этого образа он может дать самые точные сведения. Этот знакомый ему из сновидений лев нашелся однажды в действительности и оказался давно заброшенной фарфоровой безделушкой; молодой человек узнал тогда от своей матери, что безделушка эта была в детстве его любимой игрушкой, о чем, однако, сам он совершенно забыл.

Если же от явного содержания сновидения обратиться к мыслям сновидения, предстающим перед нами лишь после анализа, то мы с удивлением констатируем наличность детских переживаний и в таких сновидениях, содержание которых отнюдь не указывает на это. Вышеупомянутому коллеге, которому снился “желтый лев”, я обязан сообщением чрезвычайно разительного примера такого сновидения. После чтения книги Нансена о путешествии на полюс, ему приснилось, будто в ледяной пустыне он гальванизирует отважного путешественника, стараясь излечить его от ишиаса, которым он страдает. Во время анализа этого сновидения ему пришел на память один эпизод из его детства, без которого его сновидение осталось бы непонятным. Когда ему было три или четыре года, он однажды с любопытством слушал, как взрослые говорили о полярных экспедициях: он спросил отца, тяжелая ли это болезнь. Он, очевидно, спутал слова “Re-isen” (путешествие) и “ReiBen” (боль). Насмешки его братьев и сестер позаботились о том, чтобы этот осрамивший его эпизод не исчез из его памяти.

Совершенно аналогично обстоит дело с моим анализом сновидения о “монографии о цикламене”, в котором я натолкнулся на воспоминания об одном эпизоде моего детства, когда отец отдал мне, пятилетнему мальчику, книгу с картинками для того, чтобы я её уничтожил. Возникает, однако, сомнение, играет ли это воспоминание действительную роль в образовании данного сновидения и не случайно ли проявилось оно при анализе. Однако разнообразие и взаимная связь отдельных элементов ассоциаций говорит в пользу первого предположения: цикламен — любимый цветок — любимое кушанье — артишоки — разрывание лист за листом, как артишоки (этот оборот речи можно было слышать в то время ежедневно применительно к разделу Китая); — гербарий — книжный червь, любимой пищей которого являются книги. Помимо этого я могу удостоверить, что последний смысл сновидения, который я не счел возможным сообщить, стоит в самой тесной связи с содержанием этого детского эпизода.

Анализ других сновидений показывает, что желание, послужившее поводом к образованию сновидения и осуществление которого образует последнее, проистекает из воспоминаний детства, так что субъект, к удивлению своему, замечает, что в сновидении он якобы продолжает свою жизнь ребенка с его желаниями и импульсами.

Я продолжу здесь толкование сновидения, из которого мы уже однажды сделали один ценный вывод, именно сновидение: коллега Р. — мой дядя. Толкование его показало нам, что в основе его лежит несомненное желание быть назначенным профессором; нежные чувства, проявленные в сновидении к коллеге Р., мы объяснили моим протестом против оскорбления обоих коллег, содержавшегося в мыслях сновидения. Так как это снилось мне самому, то я могу продолжить анализ, сказав, что отнюдь не был удовлетворен найденным разъяснением. Я знал, что мое суждение о коллегах, вошедших в содержание сновидения, было действительно совершенно иным; сила желания не разделить их судьбу относительно получения профессорского звания казалась мне чересчур незначительной, чтобы разъяснить всецело противоречие между моим суждением в бодрственном состоянии и в сновидении. Если мое стремление получить этот титул настолько сильно, то оно свидетельствует о болезненном честолюбии, от которого я, насколько мне известно, чрезвычайно далек. Не знаю, что бы сказали по этому поводу мои друзья и знакомые; быть может, я действительно честолюбив; но если бы это было так, то мое честолюбие давно уже обратилось бы на другие объекты, а не на титул и звание экстраординарного профессора.

Откуда же это честолюбие, приписанное мне сновидением? Я вспоминаю, что в детстве мне часто рассказывали, что при моем рождении какая-то старуха-крестьянка предсказала моей матери, что она подарила жизнь великому человеку. Такое предсказание не может никого удивить; на свете так много исполненных ожидания матерей и так много старых крестьянок и других старых | женщин, власти которых на земле пришел конец, и поэтому они обратились к будущему. Это дело, конечно, далеко не убыточное для тех, кто занимается пророчествами. Неужели же мое честолюбие проистекает из этого источника? Однако я припоминаю ещё одно аналогичное впечатление из времен моего отрочества, которое, пожалуй, даст ещё более правдоподобное объяснение. Однажды вечером в одном из ресторанов на Пратере, куда меня часто брали с собой родители (мне было тогда одиннадцать или двенадцать лет), мы увидели человека, ходившего от стола к столу и за небольшой гонорар импровизировавшего довольно удачные стихотворения. Родители послали меня пригласить импровизатора к нашему столу; он оказался благодарным посыльному. Прежде чем его успели попросить о чем-нибудь, он посвятил мне несколько рифм и считал в своем вдохновении вероятным, что я ещё стану когда-нибудь “министром”. Впечатление от этого второго пророчества я очень живо помню. Это было время как раз гражданского министерства; отец незадолго до этого принес домой портреты новых министров Герб с та, Гискра, Унгера, Бергера и др., которые мы разукрасили. Среди них были даже евреи, и каждый подававший надежды еврейский мальчик видел перед собою министерский портфель. С впечатлениями того времени связан и тот факт, что я незадолго до поступления в университет хотел поступить на юридический факультет и лишь в последний момент изменил свое решение. Медику министерская карьера вообще недоступна. Обращаюсь снова к своему сновидению. Я начинаю понимать, что оно перенесло меня из печального настоящего в полное надежд время гражданского министерства и исполнило мое тогдашнее желание. Оскорбив обоих своих уважаемых коллег только за то, что они евреи, и назвав одного “дураком”, а другого “преступником”, я играю своего рода роль министра, я попросту занял в сновидении министерское кресло. Какая месть его превосходительству! Он отказывается в утверждении меня экстраординарным профессором, а я в отместку за это занимаю в сновидении его место.

В другом случае я мог заметить, что желание, возбудившее сновидение, хотя и относилось к настоящему, но все же было значительно подкреплено воспоминанием детства. Речь идет о целом ряде сновидений, вызванных желанием попасть в Рим. По всей вероятности, это желание ещё долгое время должно будет удовлетворяться одними сновидениями, так как в то время года, когда я имею возможность выезжать, пребывание в Риме для меня вредно в виду опасности его для моего здоровья. С тех пор я давным-давно узнал, что для истолкования таких издавна считавшихся недостижимыми желаний нужно лишь немного мужества. Однажды мне приснилось, что я из окна вагона вижу Тибр и Мост ангелов. Поезд трогается, и мне приходит в голову, что я ведь в городе не был. Вид, открывшийся передо мною в сновидении, напоминал известную гравюру, виденную накануне в гостиной моей пациентки. В другой раз какой-то человек ведет меня на гору и показывает мне Рим, окутанный туманом: город настолько далек от меня, что я удивляюсь отчетливости раскрывшейся передо мной картины. Сновидение это имело свое продолжение, которое я, однако, лишен возможности здесь привести. В нем, однако, легко можно подметить мотив “лицезрения издали земли обетованной”. Город, который я сперва вижу в тумане — это Любек. Гора находит свое отображение в Глейхенберге (по-немецки Berg — гора). В третьем сновидении я очутился, наконец, в Риме, как говорит мне сновидение; к моему большому разочарованию, я вижу, однако, не самый город, а лишь небольшую речку с темной водой: на одном берегу черная скала, на другом луга с высокими белыми цветами. Я вижу некоего господина Цукера (Цукер в переводе означает: сахар. Я. К) (с которым я очень мало знаком) и решаюсь спросить его о дороге в город. Ясно, что я тщетно пытаюсь увидеть в сновидении город, которого не видел в бодрственной жизни. Если же я разложу сновидение на отдельные элементы, то белые цветы, виденные мною, указывают на знакомую мне Равенну, которая некоторое время боролась за первенство с Римом. В болотах, в окрестностях Равенны мы нашли в черной воде прекраснейшие морские розы; в сновидении они растут на лугах, подобно нарциссам на нашем Аусзее: в Равенне было очень трудно достать их из воды. Темная скала на берегу живо напоминала долину Тепль близ Карлсбада. “Карлсбад” же дает мне возможность, объяснить, почему я спрашиваю о дороге господина Цукера. В материале моего сновидения можно заметить наличность двух забавных еврейских анекдотов, которые содержат в себе глубокую, хотя и печальную житейскую мудрость и которые мы так охотно цитируем в разговоре и в письмах. Один из них представляет собою историю о “конституции”: Здесь — в смысле строения тела. Я. К. один бедный еврей сел без билета в скорый поезд, шедший в Карлсбад; на каждой станции его высаживали и, наконец, на одной, встретив знакомого, который спросил его, куда он едет, он ответил ему: “Если моя конституция выдержит, — то в Карлсбад”. Мне припоминается ещё и другой анекдот об одном еврее, не знавшем французского языка и попавшем в Париж, где он вынужден был спрашивать, как ему попасть на улицу Ришелье. Париж был тоже долгие годы целью моих стремлений, и счастливое чувство, охватившее меня, когда я впервые попал в мировой город, показалось мне ручательством за то, что и остальные мои желания исполнятся. Вопросы о дороге тесно связаны с Римом, куда, как известно, ведут все дороги. Кроме того, фамилия Цукер (сахар) указывает на Карлс-бад, куда мы посылаем всех больных, страдающих кон-ституциональной болезнью — диабетом. Поводом к этому сновидению послужило предложение моего берлинского друга встретиться на Пасху в Праге — нам предстояло с ним выяснить некоторые вопросы, касающиеся сахара (Zucker) и диабета.

Четвертое сновидение, виденное мною вскоре после третьего, снова перенесло меня в Рим. Я вижу улицу и удивляюсь множеству немецких плакатов, расклеенных там. Накануне я пророчески писал моему другу, что в Праге немцы едва ли могут рассчетывать на приятное времяпрепровождение. Сновидение выражает, таким образом, одновременно и желание встретиться с ним в Риме, а не в столице Богемии, и, кроме того, желание, относящееся ещё к моим студенческим годам, чтобы в Праге относились с большей терпимостью к немецкому языку. Чешский язык знаком мне, правда, немного с детства (до трехлетнего возраста), так как я родился в маленьком местечке Марене, населенном преимущественно славянами. Одно чешское стихотворение, слышанное мною в юности, настолько запечатлелось в моей памяти, что я ещё сегодня могу прочесть его наизусть, хотя не понимаю значения слов. Таким образом, и эти сновидения были тесно связаны с впечатлениями моего раннего детства.

Во время моего последнего итальянского путешествия, когда я между прочим проезжал мимо Тразимен-ского озера, я увидел Тибр, и, к глубокому своему сожалению, должен был повернуть обратно, не доезжая восьмидесяти километров до Рима; я нашел, наконец, подкрепление, которое черпает мое страстное желание увидеть вечный город из внешних впечатлений. Я обдумал план поехать в будущем году в Неаполь через Рим, и мне неожиданно пришла на память фраза, которую я прочёл, по всей вероятности, у одного из наших классиков: “Большой вопрос, кто усерднее бегал взад и вперед по комнате, решив наконец отправиться в Рим, — кон-ректор Винкельман или полководец Ганнибал”. Я шел ведь по стопам Ганнибала, мне, как и ему, было не суждено увидеть Рим, он также отправился в Кампа-нью в то время, как весь мир ожидал его в Риме. Ганнибал, с которым у меня есть это сходство, был любимым героем моих гимназических лет; как многие в этом возрасте, я отдавал свои симпатии в пунических войнах не римлянам, а карфагенянам. Когда затем в старшем классе я стал понимать все значение своего происхождения от семитской расы и антисемитские течения среди товарищей заставили меня занять определенную позицию, тогда фигура семитского полководца ещё больше выросла в моих глазах. Ганнибал и Рим символизировали для юноши противоречие между живучестью еврейства и организацией католической церкви. Значение, которое приобрело с тех пор антисемитское движение для моей психики, зафиксировало затем ощущения и мысли из того раннего периода. Таким образом, желание попасть в Рим стало символом многих других горячих желаний, для осуществления которых надо трудиться со всей выдержкой и терпением карфагенян и исполнению которых пока столь же благоприятствует судьба, как и осуществлению жизненной задачи Ганнибала.

Я. снова наталкиваюсь на ещё одно юношеское переживание, проявляющееся во всех этих ощущениях и сновидениях. Мне было десять или двенадцать лет, когда отец начал брать меня с собою на прогулки и беседовать со мной о самых разных вещах. Так, однажды, желая показать мне, насколько мое время лучше, чем его, он сказал мне: “Когда я был молодым человеком, я ходил по субботам в том городе, где я родился, в праздничном пальто, с новой хорошей шляпой на голове. Вдруг ко мне подошел один христианин, сбил мне кулаком шляпу и закричал: “Жид, долой с тротуара!” — “Ну, и что же ты сделал?” — “Я перешел на мостовую и поднял шляпу”, — ответил отец. Это показалось мне небольшим геройством со стороны большого сильного человека, который вел меня, маленького мальчика, за руку. Этой ситуации я противопоставил другую, более соответствующую моему чувству: сцена, во время которой отец Ганнибала Гамилькар Варка, заставил своего сына поклясться перед алтарем, что он отомстит римлянам. С тех пор Ганнибал занял видное место в моих фантазиях. В первом издании этой книги здесь было напечатано Гасбрубал; это — поразительная ошибка, объяснение которой я дал в своей “Психопатологии обыденной жизни”. (Русск. перев. в издании кн-ва Современные проблемы, Москва, 1924).

Мне кажется, что увлечение карфагенским полководцем я могу проследить ещё дальше в глубь моего детства, так что и здесь речь идет лишь о перенесении уже существовавшего аффективного отношения на новый объект. Одной из первых книг, попавших мне в руки, была “История Консулата и Империи” Тьера; я помню, что на своих оловянных солдатиков я наклеил маленькие записочки с именами первых императорских маршалов и что в то время уже Массена (аналогия с еврейским именем: Менассе) был моим любимцем. (Это предпочтение следует объяснить совпадением дат рождения, отделенных точно одним столетием.) Сам Наполеон, благодаря своему переходу через Альпы, имеет связь с Ганнибалом. Быть может, развитие этого военного идеала можно проследить ещё далее в глубь детства вплоть до желания, проявившегося благодаря полудружественным, полувраждебным отношениям между моим старшим на один год товарищем и мною, когда мне было три года и когда я был более слабой стороной.

Чем глубже мы проникаем в анализ сновидений, тем чаще мы нападаем на следы переживаний детства, которые в скрытом содержании сновидений играют роль источников последних.

Выше мы говорили, что сновидение чрезвычайно редко воспроизводит воспоминания таким образом, что они в неизменном виде образуют явное его содержание. Тем не менее можно найти несколько примеров и этого явления; я добавлю от себя ещё несколько сновидений, имеющих связь опять-таки с переживаниями детства. У одного из моих пациентов одно из сновидений было почти неискаженным воспроизведением одного сексуального эпизода; воспроизведение это было тотчас распознано как совершенно правильное воспоминание. Воспоминание о нем, правда, никогда не исчезало из памяти, но с течением времени очень потускнело, и оживление его явилось результатом предшествовавшей психоаналитической работы. Пациент этот в возрасте 12 лет посетил однажды своего больного товарища; тот случайно сбросил с себя одеяло и оказался обнаженным в постели. При виде его полового органа пациент мой, повинуясь своего рода навязчивости, тоже обнажился и коснулся penis'a товарища. Тот был, однако, так рассержен и удивлен, что он смутился и ушел. Сцену эту в точности воспроизвело 23 года спустя сновидение, с той лишь разницей, что пациент мой играл не активную, а пассивную роль, а личность школьного товарища заменилась одним из его теперешних знакомых.

Разумеется, обычно детские эпизоды в явном содержании сновидения проявляются лишь отдельными намеками и могут быть раскрыты лишь путем толкования. Сообщение таких примеров едва ли особенно убедительно, так как для правдивости детских переживаний нет никаких гарантий; даже память в большинстве случаев отказывается их признавать. Право констатировать в сновидениях такие детские переживания возникает при психоаналитической работе из целого ряда моментов, которые в своем совместном действии являются в достаточной мере надежными. Выхваченные в целях толкования сновидения из своего комплекса, такие сведения сновидений к детским переживаниям, быть может, производят недостаточное впечатление, особенно потому что я не сообщаю даже всего материала, на который опирается толкование. Все это, однако, не может побудить меня отказаться от сообщения этих примеров.

1. Одна из моих пациенток сообщает следующее сновидение: Она находится в большой комнате, в которой стоят всевозможное машины; ей кажется, будто она в ортопедической лечебнице. Она слышит, что мне очень некогда и что она должна лечиться вместе с пятью другими пациентками. Она противится этому и не хочет лечь в предназначенную для неё постель — или на что-то другое. Она стоит в углу и ждет, чтобы я сказал, что это неправда. Другие между тем высмеивают её и говорят, что это каприз. Наряду с этим у неё такое чувство, как будто она сделает много маленьких квадратов.

Первая часть этого сновидения имеет связь с лечением и с перенесением на меня. Вторая — содержит намек на детский эпизод; обе части связаны между собою упоминанием о постели. “Ортопедическая лечебница” объясняется моими словами: однажды я сравнивал продолжительность её лечения с лечением в ортопедической лечебнице. В начале её лечения я заявил ей, что пока у меня для неё немного времени, но что впоследствии я сумею посвящать ей ежедневно целый час. Это возбудило в ней старое чувство, чрезвычайно характерное для детей, склонных к истерии. Они ненасытны в любви. Моя пациентка была самой младшей из шести сестер (отсюда ^вместе с пятью другими”) и как таковая — любимица отца. Ей казалось, что отец все же посвящает ей слишком мало времени и внимания. То, что она ждет, чтобы я сказал, что это неправда, имеет следующее объяснение: портной прислал ей платье со своим подмастерьем, и она дала ему деньги, чтобы он вручил их портному. Потом она спросила своего мужа, не придется ли ей вторично заплатить деньги, если подмастерье их потеряет. Желая её подразнить (в сновидении её тоже дразнят), муж заявил ей: “Конечно”. Она не отставала от него и все время ждала, что он скажет наконец что это неправда. Скрытое содержание сновидения можно конструировать в виде мысли, что она боится, будто ей придется заплатить мне двойной гонорар, если я буду посвящать ей двойное время, эта мысль о скупости ей неприятна, “грязна”. (Неопрятность, имевшая место в детстве, чрезвычайно часто замещается в сновидении скупостью; слово “грязный” образует при этом связующее звено). Если все, что говорится в сновидении об ожидании, должно изобразить слово “грязный”, то стояние в углу и отказ лечь в постель относятся сюда же: в детстве она однажды запачкала постель” и в наказание за это её поставили в угол; ей угрожали тем, что папа не будет её больше любить, сестры высмеивали её и так далее Маленькие квадраты указывают на её маленькую племянницу, которая показывала ей арифметическую загадку, как расположить в девяти квадратах цифры таким образом, чтобы при сложении во всех направлениях получать в сумме 15.

II. Сновидение мужчины: он видит двух мальчиков, которые борются; как он может заключить из лежащих вокруг инструментов — это мальчики бондаря (FaBbinder); один из мальчиков повалил другого, мальчик, который лежит, имеет серьги с синими камнями. Он спешит к мальчику, который провинился, с поднятой палкой, чтобы наказать его. Последний убегает к одной женщине, которая стоит у дощатого забора, как будто она его мать. Это — жена поденщика, она стоит к сновидящему спиной. Наконец, она поворачивается к нему и смотрит на него ужасным взглядом, так что он в испуге убегает оттуда. Видно, как выступает красное мясо из нижних век на её глазах.

Сновидение в большей мере использовало тривиальные события предыдущего дня. Он вчера видел в действительности двух мальчиков на улице, из которых один повалил на землю другого. Когда он поспешил к ним, чтобы уладить их ссору, они оба обратились в бегство. — Мальчики бондаря: этот элемент выяснился лишь после следующего сновидения, в анализе которого он употребляет оборот речи: Dem FaB den Boden ausschla-gen (испортить все дело). — Серьги с синими камнями носят, согласно его наблюдениям, в большинстве случаев проститутки. Таким образом, сюда присоединяется известный стих о двух мальчиках: “Другой мальчик, который назывался Марией…” (то есть был девочкой). — Стоящая женщина: после эпизода с двумя мальчиками он пошел погулять на берег Дуная и, воспользовавшись уединенностью этой местности, помочился около Дощатого забора. Когда он пошел дальше, он встретил прилично одетую, пожилую даму, которая приветливо ему улыбнулась и хотела вручить ему свой адрес.

Так как женщина стоит в сновидении в такой позе, какая обычно бывает при мочеиспускании, то речь идет о женщине, которая мочится, и к этому следует отнести ужасный “вид”, выступание красного мяса, которое может относиться только к зиянию половых органов при сидении на корточках; картина эта, виденная в детстве, опять выступает в позднейшем воспоминании как “дикое мясо”, как “рана”. Сновидение объединяет два повода, при которых маленький мальчик может видеть половые органы маленькой девочки: при опрокидывании на землю и при мочеиспускании, и, как явствует из другой связи, он сохраняет воспоминание о наказании или об угрозе отца вследствие проявленного в обоих этих случаях мальчиком сексуального любопытства50.

III. Целый комплекс детских воспоминаний, кое-как соединенных в одну фантазию, находится в следующем сновидении одной молодой дамы.

Она идет за покупками и страшно спешит. На Грабене она вдруг падает на колени, как подкошенная. Вокруг неё собирается толпа, но никто ей не помогает. Она делает попытку встать, но напрасно. Наконец, ей удается, и её сажают в карету, которая должна отвезти её домой. В окно ей бросают большую переполненную корзину (похожую на корзину для закупок).

Первая половина сновидения, по всей вероятности, объясняется видом упавшей лошади, равно как и элемент сновидения “подкошенный” указывает на скачки. В юности она ездила верхом, в детстве она, вероятно, воображала себя также лошадью. С падением имеет связь её первое воспоминание о 17-летнем сыне швейцара, который, упав на улице в эпилептических судорогах, был привезен домой в карете. Об этом она, конечно, только слышала, но представление об эпилептических судорогах, о “падении” овладело её фантазией и оказало впоследствии влияние на форму её собственных истерических припадков. Когда женщине снится падение, то это почти всегда имеет сексуальный смысл, она становится “падшей”; для нашего сновидения это толкование не вызывает никаких сомнений, так как она падает на Грабене, известном в Вене как сборище проституток. Корзина для закупок дает нечто большее, чем толкование. Как корзина (Korb) она напоминает о многочисленных отказах, которыми она раньше наградила всех своих женихов и который она впоследствии, по её мнению, получила сама. “Korb” в переводе означает: 1) корзина и 2) отказ жениху; отсюда непереводимая на русский язык игра слов. Я. К. Сюда относится также то, что ей 11 никто не хочет помочь, что она сама учитывает как ^j признак пренебрежения. Корзина для покупок напоминает далее о фантазиях, которые были уже подвергнуты анализу, в которых она выходит замуж за человека, в общественном положении стоящего ниже её, и теперь она должна сама ходить на рынок. Наконец, корзина для покупок может быть истолкована и как атрибут прислуги. Сюда же относятся и дальнейшие воспоминания детства: о кухарке, которую уволили за то, что она крала; эта кухарка тоже упала на колени и просила прощения. Ей тогда было двенадцать лет. Затем о горничной, которую уволили за то, что она сошлась с кучером, за которого, впрочем, впоследствии вышла замуж. Это воспоминание служит, таким образом, источником упоминания об извозчиках в сновидении (которые в противоположность действительности не заботятся об упавшей). Нам остается только разъяснить ещё то, что корзину кидают ей в окно. Это напоминает о том, как пассажирам, выходящим на маленьких станциях, кидают багаж в окно, и имеет связь с пребыванием в деревне, с воспоминанием о том, как один господин кидал знакомой даме синие сливы в окно, как её малень — j кая сестра постоянно боялась после того, как какой-то бродяга посмотрел ей в окно. За всем этим всплывает смутное воспоминание (относящееся к десяти годам её жизни) о бонне, жившей у них в доме и имевшей связь с лакеем; бонна эта была “отправлена”, “выброшена за дверь” (в сновидении противоположность); к этой истории мы приблизились и многими другими путями. Багаж, сундук прислуги венцы называют пренебрежительно “семь слив”. “Забирай свои семь слив и убирайся”.

В моей коллекции чрезвычайно много таких сновидений, анализ которых приводит к смутным, а иногда и совершенно позабытым воспоминаниям детства, часто даже из возраста до трех лет. Не следует, однако, выводить из них заключения, имеющего какое-либо общее значение для теории сновидения. Во всех них речь идет о невротиках и даже об истериках, и роль детских воспоминаний в их сновидениях может быть обусловлена наличностью у них невроза, а вовсе не сущностью самих сновидений. Однако при толковании моих собственных сновидений, предпринимаемом не из-за грубых симптомов болезни, я тоже очень часто наталкиваюсь неожиданно в скрытом содержании их на эпизоды из детства; иногда даже целый ряд сновидений допускает объяснение каким-либо детским переживанием; примеры этого я уже приводил; в будущем мне придется сообщить целый ряд их. Может быть, я поступлю лучше всего, если закончу эту главу сообщением нескольких собственных сновидений, в которых свежие впечатления и давно забытые детские переживания играют одновременно довольно видную роль.

После того как я много ездил по городу и лег в постель усталый и голодный, великие жизненные потребности дают знать о себе во сне, и мне снится: я иду в кухню и прошу дать мне чего-нибудь поесть. Там стоят три женщины, из которых одна хозяйка; она что-то вертит в руках, точно собирается делать клецки. Она просит меня подождать, пока будет готово (ее речь не совсем ясна). Я проявляю нетерпение и обиженный выхожу из кухни и надеваю пальто; но первое, которое я пробую надеть, мне слишком длинно. Я снимаю его и удивляюсь, что у него меховой воротник. На другом почему-то длинный кушак из турецкой материи. Появляется какой-то незнакомец с продолговатым лицом и маленькой бородкой и не дает мне надеть пальто, говоря, что оно принадлежит ему61. Я показываю, что оно все сплошь вышито турецкими узорами. Он спрашивает: Какое вам дело до турецких (узоров, поясов…)? Но затем мы очень любезны друг с другом.

При анализе этого сновидения мне неожиданно приходит в голову первый роман, который я прочел, будучи 13-летним мальчиком. Я начал его, однако, с конца первого тома. Названия этого романа и автора я никогда не знал, но развязку его прекрасно помню. Герой сходит с ума и все время повторяет имена трех женщин, принесших ему в жизни высшее счастье и высшее горе. Одно из этих имен — Пелати. Однако я не знаю еще, какую роль играет это воспоминание в моем дальнейшем анализе. Неожиданно эти три женщины превращаются в моих мыслях в трех Парок, которые прядут судьбу человека, и я знаю, что одна из этих женщин, хозяйка в сновидении — мать, дающая жизнь, а иногда, как например мне, и первую жизненную пищу. У женской груди скрещиваются любовь и голод. Один молодой человек, как сообщает анекдот, бывший 5эль-шим поклонником женской красоты, заметил однажды, когда разговор зашел об его красивой кормилице: ему 1| очень жаль, что он не использовал лучше тот удобный '” случай, когда он лежал у неё на груди. Я обычно пользуюсь этим анекдотом для разъяснения момента запоздалости в механизме психоневрозов. — Одна из Парок вертит что-то в руках, точно делает клецки. Странное занятие для Парки — оно требует объяснения! Объяснения я нахожу в другом более раннем воспоминании детства. Когда мне было шесть лет, я учился у матери, и она сказала мне, что мы сделаны из земли и должны превратиться в землю. Мне это не понравилось, и я выразил сомнение. Тогда она потерла руку об руку” подобно тому, как хозяйка в сновидении делала клецки, с той только разницей, что у неё не было между ладонями теста, и показала мне черные частички эпидермы, которые отделяются при трении ладони о ладонь. Она хотела мне иллюстрировать этим мысль, что | мы сделаны из земли. Мое удивление этой демонстрации ad oculos было безгранично, и я усвоил себе веру в то, что впоследствии прочел в словах: “Ты обязан природе смертью”. Оба аффекта, относящихся к этому детскому эпизоду, удивление и покорность неизбежному, имеются налицо в другом сновидении, которое я видел незадолго до этого и которое впервые вернуло меня к воспоминанию об этом детском переживании. Таким образом, идя в кухню, я действительно иду к Паркам, в детские годы, будучи голоден, я часто отправлялся в кухню, и мать, стоя у плиты, просила меня подождать, пока обед будет готов. Но вот “клецки (Knodel)! Один из моих профессоров, как раз тот, которому я обязан своими гистологическими познаниями (эпидерма), имеет связь со словом “Knodel”. Кнеделъ была фамилия того человека, которого он обвинил в плагиате своего сочинения. Совершить плагиат, присвоить то, что принадлежит другому, приводит нас ко второй части сновидения, в которой я якобы совершил кражу пальто; это напоминает мне о воре, который долгое время крал в передней университета пальто студентов. Я употребил выражение “плагиат” не намеренно, а сейчас я замечаю, что оно относится к скрытому содержанию сновидения, так как может служить мостом между отдельными отрывками явного содержания. Ассоциация: Пелаги — плагиат — плагиостомы (О плагиостомах я упомянул непроизвольно, они напоминают мне об одном неприятном для меня эпизоде на экзамене у того же профессора) (акулы) — рыбий пузырь — связывает прочитанный мною роман с делом Кнеделя и с пальто (iiberzieher), что имеет, очевидно, отношение к сексуальной технике. “Uberzieher” означает одновременно и пальто и кондом. Я. К.

(Ср. сновидение Мори о кило-лото). Это, правда, чрезвычайно натянутое и бессмысленное сопоставление, но бодрственное мышление не могло бы составить его, если оно не было дано в готовом виде в сновидении. И как бы для доказательства того, что стремление создавать такие сопоставления не знает никаких преград, служит дорогое мне название Брюкке (мост) (словесный мост см. выше), которое напоминает мне о том самом институте, в котором я провел мои самые счастливые часы в качестве ученика, впрочем, без всякой надобности для себя (“So wird's Euch an der Weisheit Briisten mit jedem Tage mehr geliisten”) (“Вас будет с каждым днем все больше и больше манить в объятия мудрости”) в противоположность к той алчности, которая терзает меня в сновидении. И наконец всплывает воспоминание о другом дорогом мне учителе, фамилия которого опять-таки звучит, как нечто съедобное (Fleischi (“Fleisch” — мясо), как и Knodel), и о другом печальном эпизоде, в котором играют роль чешуйки эпидермиса (мать — хозяйка) и душевная болезнь (роман) и средство из латинской кухни, утоляющее голод: кокаин.

Таким образом, запутанный ход мыслей может быть продолжен и дальше, и я могу путем толкования раскрыть все содержание сновидения без остатка, но я отказываюсь от этого, так как личные жертвы, которых должно мне это стоить, слишком велики. Я воспользуюсь одной лишь нитью, которая непосредственно ведет к мысли, лежащей в основе всего этого хаоса. Незнакомец с продолговатым лицом и маленькой бородкой, помешавший мне одеться, напоминает мне одного купца в Спалато, у которого моя жена накупила множество турецких материй. Его звали Поповик; это — подозрительная фамилия, которая дала повод и юмористу Штеттенгейму сделать замечание, содержащее намек (“Он назвал мне свою фамилию и, покраснев, пожал мне руку”.) Впрочем, здесь мы встречаемся с злоупотреблением фамилией, что и выше: Пелаги, Кне-дель, Брюкке, Флейшль. Что такая игра именами собственными является детской шалостью, я думаю, не встретит возражений ни у кого; но если я занимаюсь этим, то это акт возмездия, так как моя собственная фамилия несчетное число раз была жертвой таких глупых потуг на остроумие. Гете заметил однажды, насколько человек чувствителен к своей фамилии, которой он обрастает, точно кожей, когда Гердер сочинил по поводу его фамилии:

“Der du von Gottern abstammst, vom Goten oder vom Kote” — “So seid ihr Gotterbilder auch zu Staub”.

Я замечаю, что это отступление относительно злоупотребления фамилиями должно подготовить нас только к этой жалобе. — Покупки в Спалато напоминают о других покупках в Каттаро: немного поскупился и упустил случай купить хорошие вещи (см. выше: “Упустил случай у кормилицы”). Одна из мыслей, внушенных спящему голодом, гласит следующее: не нужно ничего упускать, нужно брать все, что есть, даже если совершаешь при этом небольшую несправедливость: нельзя упускать случая, жизнь так коротка, смерть неизбежна. Так как эта мысль имеет и сексуальный смысл и так как это желание не останавливается перед несправедливостью, то это “саг-ре diem” должно опасаться цензуры и скрываться за сновидением. К этому присоединяются и все противоположные мысли, воспоминания о том времени, когда спящему было достаточно духовной пищи, все увещевания старших и даже угрозы страшными сексуальными карами.

II. Следующее сновидение требует более обстоятельного предварительного сообщения.

Я отправился на западный вокзал, желая поехать в Аусзее, но почему-то вышел на перрон к поезду, отходящему в Ишль. Там я вижу графа Туна, который тоже едет в Ишль к императору. Несмотря на дождь, он приехал в открытой коляске, вышел первым на перрон и жестом молча отстранил от себя сторожа, который не узнал его и спросил у него билет. Поезд в Ишль уходит;

мне приходится уйти с перрона и вернуться в зал, где очень жарко. С трудом мне удается добиться разрешения остаться. Я убиваю время тем, что слежу, кто при помощи протекции постарается занять раньше купе, и решаю поднять скандал, то есть настоять на этом же своем праве. Тем временем я что-то напеваю, что оказывается затем арией из “Свадьбы Фигаро”:

“Если хочет граф плясать, да плясать,

Пусть скорее об этом скажет, Я ему сыграю”.

(Может быть, посторонний человек не разобрал бы мотива.)

Весь вечер я был в довольно хорошем настроении, Дразнил и задевал кельнеров и извозчиков, никого из них, однако, при этом не обидев. В голове у меня мелькают всевозможные смелые революционные мысли в pendant к словам Фигаро и к воспоминанию о комедии Бомарше, которую я видел в Comedie francaise. Мне припоминаются слова о высоких персонах, которые “потрудились родиться на свет”; право господина, которое Альмавива хочет использовать у Сусанны52; мне приходит в голову и то, как оппозиционные журналисты издеваются над графом Туном, называя графа “Nichtst-hun” (бездельником). Я ему не завидую; у него сейчас тяжелая миссия. В сущности, ведь я сейчас граф Nic-htsthun (бездельник); я отправляюсь путешествовать. У меня сейчас вакационное время и всевозможные радужные планы. Ко мне подходит господин; я знаю его:

он правительственный депутат на экзаменах на медицинском факультете, своим поведением в этой роли он заслужил лестное для себя прозвище “правительственного прихвостня”. Ссылаясь на свое высокое звание, он требует себе полкупе первого класса, и я слышу, как один из чиновников говорит другому: “Куда мы посадим этого господина?” — Очевидное предпочтение! Я полностью плачу за место в первом классе. Я добиваюсь наконец купе и для себя, но не в проходном вагоне, так что всю предстоящую ночь буду лишен ватер-клозета. Моя жалоба у чиновника не имеет успеха; я мщу ему, предлагая проделать в полу купе дыру для удобства пассажиров. В 3 часа ночи я действительно просыпаюсь, испытывая позыв к мочеиспусканию. Перед этим мне снится:

Толпа, студенческое собрание. — Говорит граф (Тун или Тааффе). В ответ на предложение высказать свое мнение о немцах он с ироническим жестом называет их любимым цветком белокопытника и сажает себе в петлицу нечто вроде изорванного зеленого листика, собственно, скомканные остатки листа. Я выхожу из себя, выхожу, таким образом, из себя, но удивляюсь все же своему германофильскому настроению. Потом вижу смутно: Я в аудитории; выходы все заняты, мне нужно бежать. Повторение вкралось в текст сновидения, по-видимому, по рассеянности и было мною оставлено, так как анализ показывает, что оно имеет свое значение. Я спасаюсь через ряд прекрасно обставленных комнат, с красновато-лиловой мебелью, — и попадаю наконец в коридор, в котором сидит привратница, пожилая полная женщина. Я избегаю разговора с нею, но она признает за мною, очевидно, право проходить здесь, так как спрашивает, не посветить ли мне лампой. Я объясняю или говорю ей, чтобы она осталась на лестнице, сам удивляюсь своей хитрости, с которой избег контроля. Я спускаюсь вниз, нахожу узкий, круто поднимающийся кверху проход, по которому и иду.

Снова неясно я вижу… Мне предстоит вторая задача: выбраться из города подобно тому, как прежде из аудитории. Я беру извозчика и велю ему ехать на вокзал. “Дальше с вами не поеду”, — говорю я, услыхав от него, что он очень устал. Однако мне кажется, что я уже проехал с ним часть пути, которую обычно ездят по железной дороге. Вокзал весь занят. Я размышляю, ехать ли мне в Креймс или в Цнайм, но вспоминаю, что сейчас там резиденция двора и решаю отправиться в Грац. Я сижу в вагоне, напоминающем вагон трамвая, в петлице у меня какой-то странный длинный стебель, на нем красновато-лиловая фиалка из плотного материала, бросающаяся всем в глаза. Здесь сновидение обрывается.

Я снова перед вокзалом, но с каким-то пожилым господином; я изобретаю план, как остаться незамеченным, но замечаю, что этот мой план уже приведен в исполнение. Вообще мысли и переживания здесь слиты воедино. Спутник мой слеп, по крайней мере на один глаз, и я держу перед ним склянку для мочи (склянку мы должны были купить или уже купили в городе). Таким образом, я его санитар и должен держать перед ним склянку, потому что он слеп. Если бы кондуктор увидел нас в таком положении, он должен был бы позволить нам незаметно уйти. При этом я пластически вижу позу моего спутника и его член при мочеиспускании. Я пробуждаюсь и испытываю позыв к мочеиспусканию.

Все сновидение производит впечатление фантазии, переносящей спящего в революционный 1848 год, воспоминание о котором было пробуждено юбилеем 1898 года, а также небольшой прогулкой в Вахау, когда я увидел Эмерсдорф, который прежде по ошибке считал местом погребения главаря студенческого движения Фиш-гофа; на него указывают некоторые черты явного содержания сновидения. Ассоциация приводит меня затем в Англию, в дом моего брата, который дразнил свою жену фразой “Fifty years ago” — заглавием стихотворения Теннисона, на что дети отвечали обычно: “Fifteen years ago”53. Эта фантазия, связанная с мыслями, вызванными видом графа Тупа, подобно фасадам итальянских церквей, не имеет органической связи с самим зданием; в противоположность, однако, этим фасадам она изобилует, впрочем, пробелами, дефектами; отдельные части её расплывчаты и прерываются там или сям • элементами внутреннего содержания. Первая ситуация сновидения состоит из нескольких эпизодов, на которые я её могу разложить. Высокомерное настроение графа в сновидении напоминает мне один гимназический эпизод, случившийся на 15-м году моей жизни. У нас был один нелюбимый невежественный учитель; мы составили против него заговор, душой которого был один мой товарищ, взявший себе с тех пор за образец Генриха VIII Английского. Нанесение главного удара выпало на долю мне; поводом к открытому возмущению гимназистов послужил спор относительно значения для Австрии Дуная (Donau) (Вахау). В заговоре был замешан и единственный в классе аристократ, прозванный вследствие своего высокого роста “жирафом”. Когда его вызывал к доске наш школьный тиран, преподаватель немецкого языка, он держал себя приблизительно так же, как граф в сновидении. Упоминание о любимом цветке и то, что граф сажает себе в петлицу нечто вроде цветка (он напоминает орхидею, которую я в тот самый день принес одной коллеге, и, кроме того, иерихонскую розу) поразительно напоминает сцену из королевской трагедии Шекспира, открывающихся гражданской войной Алой и Белой розы; к воспоминанию об этом послужила мысль о Генрихе VIII. От роз затем недалеко до красных и белых гвоздик. (В анализ вторгаются неожиданно два стиха, один немецкий, другой — испанский: “Розы, тюльпаны, гвоздики — все цветы увядают”. — Isabe-lita, по llores que se marchitan las f lores. Испанский стих из Фигаро.) Белая гвоздика у нас в Вене — отличительный знак антисемитов, красная же — социал-демократов. За этим скрывается воспоминание об антисемитской выходке во время одной моей поездки в прекрасную Саксонию (англосаксы). Третий эпизод, давший повод к образованию первой ситуации, относится к моему студенчеству. В одном студенческом немецкомфе-рейне состоялась дискуссия относительно взаимоотношения философии и естествознания. Я, зеленый юноша, убежденный сторонник материалистической теории, стал защищать в высшей степени одностороннюю точку зрения. После меня поднялся старший товарищ, проявивший затем свои способности в качестве политика и организатора масс, — фамилия его напоминала название одного животного — и как следует отчитал нас, он тоже в молодости “пас свиней”, но потом, раскаявшись, вернулся в отчий дом54. Я вышел из себя (как в сновидении), нагрубил (saugrob) (Sau — свинья) и ответил, что теперь, узнав, что он пас свиней, я нисколько не удивляюсь тону его речи (в сновидении я удивляюсь своему германофильскому настроению). Всеобщее негодование; мне предложили взять свои слова обратно, но я отказался. Оскорбленный был слишком умен, чтобы принять направленный на него вызов, и не обратил внимание на происшедшее.

Остальные элементы первой ситуации сновидения относятся к более глубоким наслоениям. Какое значение имеет то, что граф упоминает о “белокопытнике”? Я обращаюсь к ряду ассоциаций. Белокопытник — по немецки “Huflattich” — lattica салат — Salathund (выражение это аналогично нашей пословице: “Собака на сене лежит, сама не ест и другим не дает”). Отсюда недалеко уже до ряда ругательств; жираф, свинья, собака, я мог бы на основании вышеупомянутой фамилии старшего товарища дойти и другим путем до ругательного слова “осел”, а тем самым опять-таки к оскорблению одного профессора. “giraffe” включает в себя, кроме того, элемент “affe”, что в переводе на русский язык означает обезьяна. Я. К. Далее я перевожу — сам не знаю правильно ли — белокопытник Huflattich — французским “pisse-en-lit”; я делаю это на основании романа Золя “Жерминаль”, в котором дети приносят эту траву. Собака — chien — напоминает мне по созвучию другую функцию человеческого организма (chier подобно слову pisser, которое употребляется для обозначения иной функции). Мы сможем сейчас объяснить все эти циничные выражения; в том же самом “Жерминале”” трактующем вопрос о грядущей революции, описывается весьма своеобразное соревнование, имеющее отношение к выделению газообразных экскреций, называемых Flatns. Не в романе “Жерминалъ”, а в романе “Земля”. Эту ошибку я заметил лишь после анализа. Кроме того, я обращаю внимание на одинаковые буквы в словах Huflattich и Flatus. Я замечаю, что по пути к этому flatus я иду уже издалека, — от цветов, испанского стишка, Изабеллы, и Фердинанда и английской истории относительно борьбы армады против Англии, после победного окончания которой англичане выбили медаль с надписью: Afflavit et dissipati sunt55; так как испанский флот был рассеян бурей. Это изречение я хотел как-то использовать полушутливо, полусерьезно для эпиграфа к главе “Терапия”, если бы мог когда-нибудь дать подробный отчет в своем понимании и метода лечения истории.

Второй ситуации сновидения я не могу дать столь подробного освещения, главным образом, из-за цензурных соображений. Дело в том, что я становлюсь здесь на место одного высокопоставленного лица того революционного периода, который тоже пережил приключение с орлом, который страдает incontinentia alvi56 и т.п. На мой взгляд, я был бы неправ, если бы я пытался обойти цензуру, хотя большую часть этих историй рассказал мне один гофрат (аудитория, Aula, consiliariusaulicus57). Ряд комнат в сновидении вызван, очевидно, салон-вагоном его превосходительства, в который мне удалось заглянуть на момент, но ряд этот обозначает, как это часто бывает в сновидениях, женщин (Frauenzimmer) (публичных женшин — ararische Frauenzimmer). Привратница напоминает мне умную пожилую женщину, которой я этим приношу довольно сомнительную благодарность за её угощение и за множество прекрасных историй, которые я слышал в её доме. Шествие с лампой приводит меня к Грильпарце-py53, у которого имеется прелестный эпизод аналогичного содержания, использованный затем в “Геро и Леандре” (волны моря и любви — армада и буря). Исходя из этой части сновидения, Г. Зильберер пытался в богатой по содержанию работе (Phantasie und Myfhos, 1910) показать, что работа сновидения может передавать не только скрытые мысли, сновидения, но и психические процессы, имеющие место при образовании сновидения. (Функциональный феномен). Но на мой взгляд, он упускает при этом из виду, что психические процессы, имеющие место при образовании сновидения, являются для меня мысленным материалом, как и все остальное. В этом заносчивом сновидении я, очевидно, горжусь тем, что открыл эти процессы.

Я должен отказаться и от подробного анализа обоих последних отрывков сновидения; возьму из них лишь те элементы, которые относятся к двум детским эпизодам, из-за которых у меня вообще возникло это сновидение. Читатель вполне справедливо предположит, что к отказу от анализа меня побуждает наличность сексуального материала; но не нужно удовольствоваться одним этим объяснением. Человек часто не скрывает от самого себя многое, что следует держать в тайне от других; здесь же речь идет не о причинах, вынуждающих меня скрывать результаты анализа, а о мотивах внутренней цензуры, скрывающих от меня самого истинное содержание сновидений. Я должен поэтому сказать, что анализ всех этих трех отрывков моего сновидения вскрывает в них неприятное хвастовство и довольно смешную манию величия, давно уже не имеющую места в бодрственной жизни; последняя проявляется даже в явном содержания сновидения (я удивляюсь своей хитрости) и объясняет мое заносчивое поведение вечером накануне сновидения. Это хвастовство проявляется во всех отношениях; так, упоминание о Граце приводит нас к обороту речи: Was kos-tet Graz?59, который употребляется в тех случаях, когда человек хвастает тем, что у него много денег. Кто вспомнит о данном Рабле бесподобном описании жизни и деяниях Гаргантюа и его сына Пантагрюэля, тот сможет причислить и вышеприведенное содержание первого отрывка сновидения к хвастовству. К двум вышеупомянутым эпизодам детства относится следующее: я купил себе для путешествия новый чемодан, цвет которого — лилово-красный — несколько раз проявляется в сновидении (лиловато-красные фиалки из плотного материала, подле вещи, которую называют “прибор для ловли девушек”, мебель в аудитории). То, что все новое бросается людям в глаза, представляет собой обычное общеизвестное убеждение детей. Мне как-то рассказывали следующий эпизод из моего детства, воспоминание о котором замещено воспоминанием о рассказе. В возрасте двух лет я мочился в постель и в ответ на упреки отца захотел утешить его обещанием купить в Н. (ближайший большой город) новую хорошую красную постель. (Отсюда в сновидении, что мы склянку купили в городе или должны были купить; то, что обещано, нужно исполнить.) (Кроме того, следует обратить снимание на сопоставление мужской склянки и сиенского чемодана, box.) В этом обещании содержится вся мания величия ребенка. Значение недержания мочи у ребенка в сновидении разъяснено нами уже в толковании одного из предыдущих сновидений. Из психоанализов невротиков мы узнали также о тесной связи, существующей между недержанием мочи и честолюбием как чертой характера.

Есть ещё один эпизод из домашней жизни, относящийся к моему 7 или 8-летнему возрасту, который прекрасно сохранился в моей памяти. Однажды вечером, перед тем как лечь спать, я, вопреки приказанию родителей, удовлетворил свою потребность в их спальне и в их присутствии. Отец, ругая меня, заметил: “Из тебя ничего не выйдет”. Это было, по-видимому, страшное оскорбление моему самолюбию, так как воспоминание об этом эпизоде постоянно проявляется в моих сновидениях и связано обычно с перечислением моих заслуг и успехов, точно я хочу этим сказать: “Видишь, из меня все-таки кое-что вышло”. Этот детский эпизод дает материал для последней ситуации сновидения, в которой, разумеется, в целях мести, роли перемешаны. Пожилой господин, очевидно, — мой отец, так как слепота на один глаз объясняется его глаукомой, уринирует теперь передо мною, как я когда-то перед ним. (Другое толкование: он одноглаз как Один, отец богов. — Утешение Одина. — Утешение из детского эпизода, в котором я ему обещаю купить новую кровать). При помощи глаукомы же я напоминаю ему о кокаине, весьма помогшем ему при операции, — и этим как бы исполняю свое обещание. Кроме того, я насмехаюсь над ним; он слеп, и я держу перед ним склянку, — это намек на мои успехи в области изучения истерия, которыми я очень горжусь. Я присоединяю сюда ещё некоторый материал для толкования: держание склянки напоминает историю о крестьянине, который выбирает у оптика стекло за стеклом, но все равно не умеет читать. — (Прибор для ловли крестьян — прибор для ловли девушек в предыдущем отрывке сновидения). — Обхождение со ставшим слабоумным отцом у крестьян описано в романе Золя “Земля”. — Печальное удовлетворение от того, что отец в последние дни своей жизни был нечистоплотен в постели как ребенок. — Мысли и переживания здесь слиты воедино, напоминают о весьма революционной драме Оскара Паницца, в которой с отцом богов обходятся постыдно, как со стариком-паралитиком, там сказано: “Воля и действие у него слиты воедино и его архангел, своего рода Ганимед, должен удержать его от того, чтобы он ругался и посылал проклятия, так как эти проклятия тотчас исполнялись”. — Создание плана является упреком отцу, происходящим из более поздней критики, равно как и вообще все мятежное, стремящееся оскорбить его превосходительство и издевающееся над высоким начальством содержание сновидения сводится к протесту против отца. Князь называется отцом страны, а отец является самым старшим, первым и единственным для ребенка авторитетом, из полноты власти которого произошли в ходе истории человеческой культуры другие социальные власти (поскольку материнское право не является необходимым ограничением этого положения). — Понятие в сновидении мысли и переживания здесь слиты воедино имеет в виду объяснение истерических симптомов, к которому имеет отношение мужская склянка (Glas). Жителю Вены я не должен объяснять принцип “Gschnas”; он состоит в том, что предметы редкой и ценной внешности изготовляются из тривиального, охотнее всего из комического и бесценного материала, например, доспехи из кухонных горшков, веников и солонок, как это любят делать художники на своих веселых вечерах. Я заметил, что истерики поступают таким же образом, наряду с тем, что действительно доставляет им неудовольствие, они бессознательно создают себе отвратительные или развратные фантастические события, строя их из самого невинного и самого банального материала. Симптомы связаны с этими фантазиями, а не с воспоминаниями о действительных событиях, независимо от того, будут ли эти последние носить серьезный характер или они будут точно так же невинны. Это разъяснение помогло мне устранить многие трудности и доставило мне много радости. Я мог доказать его с помощью элемента сновидения мужской склянки (Glas), так как мне рассказывали о последнем “gschnas вечере”, что там была выставлена чаша с ядом Лукреции Борджиа, главной составной частью которой служила мужская склянка для мочи, какая обычно употребляется в больницах.

Если оба эпизода моего детства о мочеиспускании и без того уже связаны тесно с темой мании величия, то пробуждению воспоминания о них во время путешествия в Аусзее помогло ещё то случайное обстоятельство, что в моем купе не было ватер-клозета и я должен был быть готовым к тому, чтобы испытать во время поездки неудобство, что утром действительно и произошло. Я проснулся с ощущением естественной потребности. Я полагаю, что этим ощущениям можно было бы придать роль собственного возбудителя сновидения, но я отдаю предпочтение другому воззрению, а именно, что мысли, скрытые в сновидении, не вызваны лишь потребностью мочеиспускания. Я никогда по этой причине не просыпаюсь, особенно так рано, как в этот раз: в 3 часа утра. Возражение этому воззрению я встретил в замечании о том, что во время других поездок в более удобных условиях я почти никогда не испытывал позывы к мочеиспусканию после раннего пробуждения. Впрочем, я могу оставить этот пункт нерешенным без всякого ущерба для толкования.

Опыт в анализе сновидений убедил меня в том, что даже в сновидениях, толкование которых кажется на первый взгляд исчерпывающим, так как и источники их желания, лежащие в их основе, вполне доступны и очевидны, — что даже в этих сновидениях содержатся мысли, простирающиеся к далекому детству; ввиду этого я должен задаться вопросом, не представляет ли собою эта особенность существенное условие всякого сновидения. Обобщая эту мысль, я говорю, что каждое сновидение в своем явном содержании связано со свежими переживаниями, скрытое же содержание его обнаруживает связь с более ранними переживаниями, которые, например, при анализе истерии остаются свежими до последнего дня. Это утверждение, однако, не легко доказуемо; я буду иметь случай ещё раз коснуться вероятной роли ранних переживаний детства в образовании сновидений (см. гл. VII).

Из трех рассмотренных нами особенностей памяти в сновидении одна — преобладание в сновидении элементов второстепенной важности — вполне удовлетворительно разъяснена нами искажающей деятельностью сновидения. Две другие особенности — наличность свежих впечатлений и переживаний детства — нами лишь констатированы, но не могут быть выведены из мотивов сновидения. Отметим же пока обе эти особенности, которые нам предстоит разъяснить; мы возвратимся к ним либо при психологическом объяснении состояния сна, либо при рассмотрении структуры душевного аппарата, когда мы увидим, что благодаря толкованию сновидения, как благодаря открытому окну, можно бросить взгляд в затаенные глубины нашей психики.

Об одном результате наших последних анализов сновидений я упомяну, однако, здесь. Сновидение представляется зачастую многосмысленным; в нем могут не только объединяться, как показывают вышеприведенные примеры, несколько осуществлении желаний, но один смысл, одно осуществление желания может покрывать другое, покуда в самом последнем смысле мы не натолкнемся на осуществление желания раннего детства; здесь мы опять должны спросить себя, не правильнее ли будет заменить в этом предложении слово “зачастую” словом “всегда”. Тот факт, что одно значение сновидения может покрывать Другое, является одной из самых трудных, но вместе с тем и одной из самых богатых по содержанию проблем толковааия сновидений. Тот, кто забывает об этой возможности, легко ошибается и склонен будет выставить ряд неосновательных утверждений о сущности сновидения. Однако в этом направлении произведено ещё слишком мало исследований. До настоящего времени лишь О. Ранк дал основательную оценку строго закономерному наслоению символики в сновидениях, связанных с позывом к мочеиспусканию (см. ниже).

в) Соматические источники сновидений. Если спросить интеллигентного человека, несведущего в области психологии, но интересующегося проблемой сновидения, из каких источников, по его мнению, проистекают сновидения, то в большинстве случаев можно заметить, что опрошенный будет убежден в неопровержимости своего разрешения хотя бы части этой проблемы. Он упомянет тотчас же о влиянии, которое производит во время, сна расстроенное пищеварение (“сновидения происходят от желудка”), случайное положение тела и другие незначительные переживания на образование сновидений; он не предполагает, однако, что помимо всех этих моментов остается ещё нечто, требующее особого разъяснения.

Какая роль отводится соматическим источникам образования сновидения в научной литературе, мы уже подробно рассмотрели в первой главе, так что здесь достаточно упомянуть о выводах нашего обзора. Мы слышали, что различают троякого рода соматические источники раздражения: объективные чувственные раздражения, полученные извне, — субъективные внутренние возбуждения органов чувств, — и физические раздражения, получаемые изнутри; мы заметили далее склонность почти всех ученых, утверждающих наличность этих соматических источников, отодвигать на задний план или совсем отрицать наличность каких бы то ни было психических источников сновидения. При рассмотрении воззрений, выдвигаемых в пользу этих соматических источников раздражении, мы узнали, что значение объективных раздражении органов чувств — отчасти случайных раздражении во время сна, отчасти же таких, которые не отсутствуют в душевной деятельности во время сна, — подтверждается многочисленными наблюдениями, а эксперимент подтвердил нам, что роль субъективных чувственных раздражении проявляется в сновидениях воспроизведением гипнагогических галлюцинаций и что сведение наших сновидений к внутренним физическим раздраже-ниям хотя и недоказуемо во всем своем объеме, но основывается на общеизвестном воздействии, которое оказывает на содержание наших сновидений возбужденное состояние органов пищеварения и мочеполовой сферы. “Нервные” и “физические” раздражения — вот соматические источники сновидения, то есть согласно большинству авторов, вообще единственные источники сновидений.

Мы слышали, однако, и целый ряд сомнений, которые обращаются не столько против правильности, сколько против применимости теории соматических раздражении.

Как ни уверены все представители этой теории в своей непоколебимости и в своих, фактических основаниях — особенно в отношении случайных и внешних нервных раздражении, которые нетрудно обнаружить в содержании сновидения, — все же никто не отрицает того, что обильный материал представлений, имеющийся налицо в сновидениях, не допускает исключительного сведения к внешним нервным раздражениям. Мисс Мэри Уайтон Калькинс в течение шести недель наблюдала свои собственные сновидения и сновидения другого лица именно с этой точки зрения и нашла всего лишь 13,2 % resp. (Resp. (от лат. respective) — здесь: соответственно) 6,7 %, в которых можно проследить элементы внешнего чувственного восприятия; лишь два случая из её коллекции сводятся целиком к органическим ощущениям. Статистика подтверждает нам здесь то, в чем мы уже убедились из беглого обзора наших собственных наблюдений.

Ученые ограничиваются часто тем, что они отличают “сновидения, вызванные нервным раздражением”, от остальных форм сновидений. Спитта разделяет сновидения на проистекающие от нервных раздражении и на ассоциативные. Ясно, однако, что такое разрешение проблемы неудовлетворительно до тех пор, пока не удастся установить связь между соматическими источниками сновидений и комплексом представлений в последних.

Наряду с первым возражением относительно постоянной наличности внешних источников раздражения можно выставить и второе относительно недостаточности этой теории для объяснения сновидений, которая получается при введении этого рода источников сновидений. Представители названной теории должны дать нам разъяснение, во-первых, относительно того, почему внешние раздражения представляются в сновидении не в своем истинном виде, а постоянно искажаются (сравни сновидения, заканчивающиеся пробуждением спящего), и, во-вторых, почему результат реакции воспринимающей души на это искаженное раздражение бывает столь изменчив и неопределен. В ответ на это мы слыхали от Штрюмпе-ля, что душа вследствие своей изолированности от внешнего мира во время сна не может давать правильного толкования объективным чувственным раздражениям, а вынуждается на основании неопределенного возбуждения к образованию иллюзий. Он говорит (с. 108):

“Как только благодаря внешнему или внутреннему нервному раздражению во время сна возникают ощущение или целый комплекс ощущений, чувства или вообще какие-либо психические процессы и усвояются ею, то процесс этот вызывает в душе образы, относящиеся к кругу представлений бодрственного сознания, — то есть воспроизводит прежние восприятия либо в их сыром виде, либо же в связи с соответственными психическими ценностями. Он как бы собирает вокруг себя большее или меньшее количество таких образов, от которых впечатление, проистекающее от нервного раздражения, получает свою психическую ценность. В соответствии с бодрственной жизнью и здесь обычно говорят, что душа во сне толкует впечатления, проистекающие от нервных раздражении. В результате такого толкования мы и получаем сновидения, вы-званные нервным раздражением, то есть сновиде ;лш, составные части которых обусловлены тем, что нервное раздражение по законам воспроизведения совершает на душевную жизнь свое психическое воздействие”.

По существу своему, сходным с этим учением является утверждение Вундта, что представления сновидений проистекают по большей части от чувственных раздражении, главным же образом от раздражении общего чувства, и представляют собою поэтому в большинстве случаев фантастические иллюзии и лишь в незначительной мере чистые представления памяти, повышенные до степени галлюцинаций. Соотношение содержания сновидения с раздражениями, вытекающие из этой теории, похоже, по меткому сравнению Штрюмпеля (с. 84), на то, как будто “десять пальцев немузыкального человека бегают по клавишам рояля”. Сновидение представляется, таким образом, не душевным явлением, проистекающим из психических мотивов, а последствием физического раздражения, выражающимся в психической симптоматологии, так как душевный аппарат, испытывающий раздражение, не способен ни на какое другое изменение. На аналогичной предпосылке построено, например, и объяснение навязчивых представлений, которые Мейнерт пытается объяснить с помощью известного сравнения с циферблатом, на котором отдельные цифры кажутся более отчетливыми.

Как ни популярна эта теория соматических раздражении и как ни подкупает она своей простотой, все же чрезвычайно легко подметить её слабые стороны. Всякое соматическое раздражение, побуждающее во сне душевный аппарат к толкованию через посредство образования иллюзий, может послужить поводом бесчисленного множества таких же толкований, то есть выразиться в содержании сновидения в бесконечно разнообразных формах. Я рекомендую читателю прочесть два тома подробных и точных протоколов об экспериментально вызванных сновидениях Мудви Вольда, чтобы убедиться в том, что условия опыта могут объяснить лишь очень немногое в содержании отдельного сновидения и что польза таких экспериментов для понимания проблемы сновидения вообще — незначительна. Учение Штрюмпеля и Вундта не может, однако, привести ни одного мотива, который регулировал бы соотношение внутреннего раздражения и представления, избранного для его толкования: она не может разъяснить “странный выбор”, который раздражения “часто совершают при своей репродуцирующей деятельности”. (LJpps. Grundtat-sachen des Seelenlebens, с. 170). Другие раздражения направляются против основной предпосылки всего учения об иллюзиях, против того, что душа во сне не в состоянии познать истинной природы объективных чувственных раздражении. Старый физиолог Бурдах показывает нам, что душа и во сне способна правильно реагировать на них соответственно их правильному истолкованию; он доказывает, что некоторые кажущиеся важными индивидууму впечатления могут избегнуть пренебрежительного к ним отношения во время сна (няня и ребенок) и что субъект гораздо скорее пробуждается от произнесения его собственного имени, чем от безразличного слухового ощущения; это предполагает, однако, что душа и во сне различает между собою ощущения; (гл. 1, с. 37). Бурдах заключает из этих наблюдений, что во время сна существует не неспособность к толкованию чувственных впечатлений, а недостаток интереса к ним. Те же аргументы, которыми пользовался в 1830 году Бурдах, имеются в 1833 году у Липпса в его критике теорий соматических раздражений. Душа напоминает нам поэтому спящего в анекдоте, который на вопрос: “Ты спишь?” отвечает: “Нет”, в ответ же на просьбу: “Тогда одолжи мне 10 рублей” говорит: “Я сплю”.

Недостаточность теории соматических раздражений очевидна ещё и в другом отношении. Наблюдение показывает, что внешние раздражения необязательно вызывают сновидения, хотя и появляются в содержании последних, если сновидения все же бывают налицо. На раздражение осязания или давления, испытываемое мною во сне, я могу реагировать различным образом. Я могу не заметить его и увидеть потом по пробуждении, что, например, у меня не закрыта нога или неправильно согнута рука; патология указывает на многочисленные примеры того, что различные раздражения во время сна не оказывают никакого воздействия. Я могу ощутить раздражение как бы сквозь сон, что обыкновенно и происходят с болезненными ощущениями, — но ощущение это не послужит канвой для сновидения. И, в-третьих, я могу проснуться от раздражения с целью его устранить. Ср. К. Landauer. Handlungen des Schlafenden (Zeitschr. f. d. ges. Neurologie und Psychiatrie, XXXIX, 1918). Для каждого наблюдателя существуют очевидные и исполненные смысла действия спящего человека. Спящий не абсолютно слабоумен; наоборот, он может совершать логичные и волевые действия. И лишь четвертая возможность заключается в том, что нервное раздражение может вызвать у меня сновидение. Однако первые три возможности настолько же часты, если не чаще, чем четвертая. Последняя не могла бы наступить, если бы не было налицо мотивов сновидения вне соматических источников раздражения.

Вполне справедливо заметив вышеуказанные пробелы в объяснении сновидений соматическими раздражениями, другие авторы — Шернер, к которому присоединился Фолькельт, — старались точнее определить душевную деятельность, при помощи которой соматические раздражения вызывают причудливые, странные сновидения; таким образом, они снова перенесли сущность сновидения в область душевной жизни, в психическую активность. Шернер дал не только поэтически прочувствованное, весьма яркое изображение психических особенностей, проявляющихся при образовании сновидения; он был уверен, что открыл и принцип, согласно которому душа оперирует с преподнесенными ей раздражениями. Освобожденная от дневных оков, фантазия в сновидении стремится, по мнению Шернера, символически изобразить природу органа, от которого исходит раздражение, и самый характер последнего. Получается, таким образом, своего рода “сонник”, при помощи которого на основании сновидений можно судить о физических ощущениях, состоянии отдельных органов и физических раздражениях. “Так, например, образ кошки выражает дурное настроение, вид светлого, гладкого хлеба — наготу. Человеческое тело, как целое, изображается в сновидении в виде дома. В сновидениях, вызванных зубной болью, полости рта соответствуют сводчатые сени дома, а переходу глотки в пищевод — лестница; в сновидении, вызванном головной болью, для изображения головы фантазия выбирает потолок комнаты, сплошь усеянный отвратительными пауками”. “Эта символика применяется сновидением как нечто постоянное для одного и того же органа; вдыхающее легкое находит себе выражение в раскаленной печке с бушующим пламенем; сердце — в пустых ящиках и корзинах, мочевой пузырь в круглых мешкообразных или вообще лишь полых предметах. Особенно важно то, что в конце сновидения орган или его функция представляются в истинном виде и даже большей частью на собственном теле спящего. Так, например, сновидение о зубной боли кончается тем, что спящий вырывает себе зуб изо рта”. Нельзя сказать, чтобы эта теория толкования сновидений нашла широкое распространение в ученом мире. Она показалась прежде всего чересчур экстравагантной; в ней не заметили даже той доли истины, которая несомненно в ней имеется. Она приводит к восстановлению толкования сновидений при помощи символики, которою пользовались древние, с той только разницей, что область, из которой берется толкование, ограничивается физическим миром человека. Недостаток научной конкретной техники при толковании составляет слабую сторону учения Шернера. Возможность произвола при толковании здесь, по-видимому, не исключается, особенно потому, что каждое раздражение может проявляться в сновидении различнейшим образом, так, например, уже последователь Шернера Фоль-кельт не соглашался с его утверждением, будто человеческое тело изображается в сновидении в виде дома. Несомненно, вызывает возражение и то, что здесь сновидение представляется в виде бесполезной и бесцельной душевной деятельности, так как, согласно данной теории, душа довольствуется тем, что фантазирует об интересующем её раздражении, не высказывая ничем, хотя бы отдаленно, своего отношения к устранению этого раздражения.

Но одно возражение наносит серьезный удар учению Шернера о символизации раздражении в сновидении. Эти физические раздражения постоянно налицо; душа во время сна доступнее для них, чем в бодрственном состоянии. Непонятно, таким образом, почему душа не грезит непрестанно всю ночь и не каждую эту ночь обо всех этих органах. Если на это возражение ответить тем, что глаза, уши, зубы, кишечник и пр. должны испытывать особые раздражения, чтобы пробудить деятельность сновидения, то возникает трудность установления такого усиленного раздражения; это возможно лишь в самых редких случаях. Если сновидение о летании является символизацией поднимания и опускания стенок легких, то сновидение это либо должно грезиться чаще, как уже заметил Штрюмпелъ, либо же во время этого сновидения должна наблюдаться повышенная деятельность легких. Возможен, однако, ещё третий случай, наиболее вероятный из всех: что иногда действуют особые мотивы, имеющие целью обратить внимание на постоянно существующие висцеральные ощущения; но этот случай выводит нас уже за пределы теории Шернера.

Значение теории Шернера и Фолькельта заключается в том, что она обращает внимание на целый ряд особенностей сновидения, требующих объяснения и скрывающих за собою новые истины. Совершенно справедливо, что в сновидениях содержатся символизации телесных органов и их функции, что вода в сновидении часто означает потребность в мочеиспускании, что мужской половой орган изображается при помощи насоса, палки или колонны и так далее Сновидения, изобилующие яркими красками, в противоположность сновидениям, в которых преобладают тусклые тона, безусловно могут быть сведены к раздражению зрительных органов, равно как слуховые раздражения могут способствовать образованию иллюзий в тех же сновидениях, которые содержат шум и галдеж. Сообщаемое Шернером сновидение о том, что на мосту стоят два ряда красивых белокурых мальчиков, которые дерутся друг с другом и потом возвращаются на свои места, пока наконец спящий сам не садится на мост и не вынимает из челюсти больного зуба; или другое сновидение Фолькельта, в котором он видел два ряда ящиков и которое опять-таки заканчивалось выниманием зуба, — все эти сновидения не дают права считать теорию Шернера созданием праздной фантазии и отрицать наличность в ней зерна истины. В таком случае мы стоим перед задачей дать другое объяснение мнимой символизации мнимого вырывания зубов.

Обсуждая теорию соматических источников сновидения, я все время не указывал аргумента, вытекающего из наших анализов сновидений. Если мы при помощи метода, который другие авторы не применяли к своему материалу, установили, что сновидение обладает особой ценностью в качестве психического акта, что мотивом его образования служит желание и что переживания предыдущего дня дают главнейший материал для его содержания, то всякая другая теория сновидений, отрицающая этот метод и вместе с тем, считающая сновидение бесцельной и загадочной психической реакцией на соматические раздражения, не имеет под собой никакой почвы. В этом случае, что совершенно невероятно, должны были бы быть два различных вида сновидений, из которых одни наблюдаются лишь нами, другие же — прежними исследователями сновидений. Мы должны теперь согласовать с нашей теорией те факты, на которые опирается распространенное учение о соматических раздражениях.

Первый шаг к этому мы уже сделали, когда говорили, что деятельность сновидения вынуждает к переработке всех возбуждающих его моментов в одно целое. Мы видели, что если с предыдущего дня остаются два или больше ценных переживания, то желания, вытекающие из них, объединяются в сновидении, а также и то, что впечатления, имеющие психическую ценность для материала сновидения, объединяются с безразличными переживаниями предыдущего дня при том условии, если между теми и другими могут быть образованы связующие представления. Сновидения оказываются, таким образом, реакцией на все то, что имеется в данный момент актуального в спящей душе. Из предыдущих анализов сновидений мы знаем, что материал их представляет собою собрание психических рудиментов и следов воспоминаний, за которыми необходимо признать (вследствие предпочтения свежего и детского материала) психологически неопределенный характер актуальности. Нам нетрудно будет ответить на то, что произойдет, если к этому материалу во время сна прибавится новый материал: раздражения. Эти раздражения приобретают опять-таки ценность для сновидения тем, что они актуальны; они объединяются с другими психически актуальными моментами и вместе с ними образуют материал сновидений. Выражаясь иначе, сновидения во время сна перерабатываются в осуществление желания, остальными составными частями которого остаются уже знакомые нам психические остатки предыдущего дня.

Такое соединение, однако, необязательно; мы уже слышали, что по отношению к физическим раздражениям во время сна возможно различное отношение вне. Там же, где оно происходит, там, очевидно, удалось найти представления, которые способны дать выражение обойм источникам сновидения — соматическому и психическому.

Сущность сновидения нисколько не изменяется, когда к его психическому источнику прибавляется соматический материал; оно остается осуществлением желания, каким бы образом выражение его ни обусловливалось актуальным материалом.

Я охотно уделю здесь место ряду особенностей, кото-' рые делают значение внешних раздражении для сновидения изменчивым. Я предоставляю себе, что взаимоотношение индивидуальных, физиологических и случайных моментов обусловлено тем, как в отдельных случаях воспринимает человек интенсивные объективные раздражения во время сна; обычная или случайная глубина сна в связи с интенсивностью раздражения дает иногда возможность подавить раздражение настолько, что оно совершенно не нарушает сна, в другой же раз то же самое раздражение может заставить проснуться или же наконец дать повод к включению раздражения в сновидение. Сообразно с этим внешние объективные раздражения у одного субъекта могут чаще или, наоборот, реже проявляться в сновидении, нежели у другого. Я лично сплю превосходно, и меня разбудить очень трудно; внешние впечатления чрезвычайно редко проявляются в моих сновидениях, между тем как психические мотивы чрезвычайно легко заставляют меня грезить. Я отметил у себя лишь одно сновидение, в котором можно подметить наличность объективных болезненных раздражении, и как раз на примере этого сновидения легко показать, какой эффект может вызвать внешнее раздражение.

Я еду верхом на серой лошади, вначале робко и нерешительно, как будто сижу неудобно. Я встречаю коллегу П.; он сидит на лошади молодцом в шерстяной одежде и напоминает мне о чем-то (вероятно, о том, что я сижу очень неловко). Я стараюсь устроиться на моей умной лошади поудобнее, усаживаюсь получше и вдруг замечаю, что чувствую себя как дома. Вместо седла у меня нечто вроде матраца; он заполняет собою весь промежуток между шеей лошади и крупом. Я проезжаю в узком пространстве между двумя ломовыми телегами. Проехав улицу, я поворачиваю и хочу слезть с лошади у миленькой открытой часовни, находящейся против этой улицы. Затем я действительно слезаю у другой близлежащей часовни. На той же улице имеется и постоялый двор. Я мог бы пустить туда лошадь и одну, но предпочитаю отвести её туда. У меня чувство, будто мне было стыдно приехать туда верхом. Перед постоя лым двором стоит мальчик, показывает мне записку, которую я обронил, и смеется надо мною; в записке написано и дважды подчеркнуто: “Не есть”. И вторая фраза (неясно): “Не работать”. У меня тяжелое чувство, будто я в чужом городе и мне делать нечего.

В сновидении этом трудно подметить, чтобы оно возникло под влиянием какого-либо болезненного раздражения. Накануне, однако, я страдал от фурункулов, мешавших мне двигаться; самый большой фурункул величиною с яблоко был у меня на мошонке и причинял мне при милейшем шаге нестерпимые боли; утомчение, отсутствие аппетита и усиленная работа, несмотря на болезнь, — все вместе взятое послужило причиняй моего угнетенного состояния духа. Мне было трудно принимать больных, но, конечно, это занятие не было так невозможно для меня при данном характере и местоположении моей болезни, как, например, верховая езда. Сновидение, однако, изображает именно последнюю; это наиболее энергичное отрицание страдания, какое можно себе представить. Я вообще не езжу верхом, верховая езда никогда не снится мне; я всего один раз сидел на лошади и то на неоседланной; верховая езда не понравилась мне. Но в сновидении я еду верхом, точно у меня нет никаких фурункулов в области промежности — вернее, именно потому, что я не хочу их иметь. Мое седло соответствует согревающему компрессу, благодаря которому я только и уснул. Вероятно, вначале я не чувствовал боли. Затем появилось болезненное ощущение и старалось меня разбудить; но появилось сновидение и сказало успокоительным тоном: “Спи, ты не проснешься; у тебя нет никаких фурункулов, ты едешь верхом на лошади. Ведь с фурункулами ты бы ехать не мог!” Успокоительная роль удалась сновидению: боль была заглушена, и я продолжал спать.

Сновидение, однако, не удовлетворилось тем, что “внушило” мне отсутствие фурункулов при помощи представления, совершенно несовместимого с моей болезнью;

оно ведет себя при этом подобно галлюцинаторному бреду матери, потерявшей ребенка, или купца, потерявшего все свое состояние; подробности последнего ощущения и образ, послуживший к его подавлению, служит ему также материалом для приведения в связь ситуации сновидения с тем, что было актуально в моей душе. (См. об этом у Гризингера, а также в другой моей статье о защитных психоневрозах, Neurologisches Zentraiblatt, 1896. (Sam-mlung kl. Schriften. I. Folge). Я еду верхом на серой лошади; цвет лошади соответствует в точности коляске цвета перца или соли, в которой (коляске) я недавно встретил коллегу Л. Острая пища мне запрещена в виду фурункулеза; я предпочитаю считать этиологическим моментом её, а не сахар, о котором можно думать при фурункулезе. Коллега П. немного задирает передо мною нос, особенно с тех пор как он занял мое место у одной пациентки, с которой я проделывал всевозможные кунштюки. (Hoch zu Ross sitzen — означает одновременно: I. сидеть молодцом, на лишади и 2. задирать нос. Отсюда непереводимая игра слов. — Я. К). (В сновидении я сижу вначале на лошади в странной позе, точно клоун в цирке, т. е, делаю кунштюки); пациентка эта, однако, подобно лошади в анекдоте о неопытном всаднике, делала со мной что угодно. Таким образом, лошадь служит символическим выражением моей пациентки (она в сновидении очень умна). “Я чувствую себя совершенно как дома”, это соответствует моему положению в доме, в котором меня заменил коллега П. “Я думал, вы сидите прочно в седле”, — сказал мне недавно по этому поводу известный венский врач, один из моих немногих доброжелателей. С такими болями, как у меня, было действительно кунштюком заниматься 8 — 10 часов психотерапией, но я знаю, что, будучи болен, я не смогу долго продолжать так работу, и сновидение содержит мрачный намек на ту ситуацию, которая мне угрожает.

Записка, подобная той, какая имеется в руках у неврастеников, когда они являются к врачу:

Не работать и не есть. При дальнейшем анализе я замечаю, что сновидению удалось от желания избавиться от болезни, осуществленного в верховой езде, перейти к эпизоду моего детства: ссоре, происшедшей между мною и одним моим племянником, который на год старше меня и живет в настоящее время в Англии. Кроме того, оно использовало элементы из моих путешествий в Италию; улица в сновидении содержит в себе впечатления о Вероне и о Сиене. Более глубокий анализ приводит меня к мыслям сексуального характера; я вспоминаю, что обозначал намек на прекрасную страну в сновидении одной пациентки (gen Italien — genitalien);

это стоит в то же время в связи с домом, в котором я был врачом прежде, чем коллега П. занял мое место, и о местоположении моего фурункула.

В другом сновидении мне удалось подобным же образом защититься, на этот раз от раздражения органа чувства, раздражения, угрожавшего нарушить мой сон. Но открытие связи между сновидением и случайным раздражением, вызвавшим сновидение, было результатом счастливого стечения обстоятельств. Я проснулся однажды утром в жаркий летний день в тирольском городке с сознанием того, что мне снилось: папа умер. Толкование этого коротенького, но зрительного сновидения не удавалось мне. Я вспоминал только об одной точке опоры для этого сновидения: незадолго до этого в газете появилось сообщение о легком недомогании его святейшества. Но во время завтрака моя жена у меня спросила: “Слышал ли ты сегодня утром ужаснейший звон колоколов?” — Я ничего не знал о том, что я слышал, но я понял теперь свое сновидение. Оно было реакцией на шум со стороны моей потребности во сне, на шум, которым набожные тирольцы хотели меня разбудить. Я мщу им тем выводом, который образует содержание моего сновидения, и продолжаю спать, не проявляя никакого интереса к колокольному звону.

Среди сновидений, сообщенных в предыдущих главах, можно найти несколько ярких примеров переработки так называемых нервных раздражении. Таким примером может служить сновидение о питье залпом; в нем соматическое раздражение является, по-видимому, единственным источником сновидения, а желание, вызванное ощущением — жажда — единственным мотивом его. Аналогично обстоит дело и в других простых сновидениях, когда соматическое сновидение само по себе способно осуществить желание. Сновидение больной, которая ночью срывает у себя со щеки охлаждающий аппарат, обнаруживает довольно необычайное реагирование осуществления желания на болезненное ощущение. Создается такое впечатление, что больной удалось стать на некоторое время анестетичной, причем она приписала свои боли другому человеку.

Мое сновидение о трех Парках вызвано, очевидно, голодом, но оно сводит этот голод вплоть до потребности ребенка в материнской груди и пользуется самой невинной потребностью для прикрытия более серьезной потребности, лишенной возможности проявиться в таком неприкрашенном виде. В сновидении о графе Туне мы видели, каким образом случайная физическая потребность соединяется с наиболее сильными, но и с наиболее подавленными движениями души. И если в сообщаемом Гарнье случае Первый Консул превратил шум взорвавшейся адской машины в сновидение о битве, то тут чрезвычайно ясно обнаруживается стремление, ради которого душевная деятельность вообще интересуется во время сна ощущениями. Молодой адвокат, уснувший после обеда в день своего первого большого выступления, ведет себя подобно Наполеону Великому. Он видит некоего Г. Рейха в Гуссиятине (Hussiatyn), которого он знает по выступлению, но элемент Гуссиятин настойчиво повторяется в сновидении; он просыпается и слышит, что его жена, страдавшая бронхитом, сильно кашляет (husten).

Сопоставим это сновидение Наполеона, обладавшего, кстати, превосходным сном, с другим сновидением вышеупомянутого студента, которому вслед за словами хозяйки, что ему пора в госпиталь, приснилось, будто он спит в госпитале, и он продолжает спать, сказав себе: “Раз я уже в госпитале, то мне не нужно вставать, чтобы идти туда”. Последнее сновидение вызвано, очевидно, стремлением к удобству; спящий сознает мотив своего сновидения, но вместе с тем раскрывает загадку сновидения вообще. В известном смысле все сновидения вызваны стремлением к удобству, они служат желанию продолжить сон вместо того, чтобы проснуться. Сновидение — страж сна, не нарушитель его. По отношению к психическим моментам мы докажем правильность этого утверждения в другом месте; его же применимость к роли объективных внешних раздражении мы постараемся обосновать уже здесь. Душа либо совершенно не считается с ощущениями во время сна, если только это возможно по отношению к интенсивности и к сознаваемому ею значению этих раздражении, или же она пользуется сновидением, чтобы отрицать наличность этих раздражении, или же, в-третьих, будучи принуждена признать их, она старается истолковать их таким образом, чтобы актуальные ощущения стали составной частью желаемой и согласуемой со сновидением ситуации. Актуальное ощущение вплетается в сновидение и тем самым лишается своей реальности. Наполеон может продолжать спать, его сон нарушается лишь воспоминанием о канонаде под Арколе. Содержание этого сновидения рассказывается неодинаково в двух источниках, из которых я его знаю.

Желание спать, проявившееся у сознательного “я” и доставляющее вместе с цензурой сновидения (А также с описываемой в дальнейшем “вторичной обработкой”) материал для сновидений, должно быть учитываемо каждый раз в качестве мотива к образованию сновидения, и каждое удавшееся сновидение является осуществлением его. Каким образом это постоянное и одинаковое всегда и повсюду желание спать согласуется с другими желаниями, из которых сновидение осуществляет то одно, то другое, — это послужит темой другого исследования. В желании спать мы имеем, однако, момент, который может заполнить пробел теории Штрюмпеля — Вундта и разъяснить причудливость и изменчивость толкования внешних раздражении. Правильные толкования, на которые способна спящая душа, требуют активного интереса и прекращения сна; душа избирает поэтому лишь такое толкование, которое совместимо с повелительной цензурой желания спать. Например, это — соловей, а не ласточка. Ибо если это ласточка, то сон кончен — наступило утро. Из всех доступных толкований раздражения выбирается лишь то, которое может быть приведено в наиболее тесную связь с желаниями, имеющимися налицо в душе. Таким образом, все заранее строго обусловлено и ни в коем случае не зависит от произвола. Неправильное толкование — это не иллюзия, а, если угодно, лишь предлог. Но здесь следует опять-таки признать наличие искривления нормального психического процесса, как и при замещении путем передвигания в угоду цензуре сновидения.

Если внешние и внутренние физические раздражения достаточно интенсивны для того, чтобы вызвать психическую реакцию, — поскольку последствиями их являются сновидения, а не пробуждение — они представляют собою основу для образования сновидений и твердое ядро в его материале, к которому подыскивается затем соответственное осуществление желания таким же образом, как и (см. выше) посредствующие представления между двумя психическими раздражениями. Это справедливо для некоторого числа сновидений постольку, поскольку в содержании их преобладает соматический элемент. В этом крайнем случае ради образования сновидения пробуждается даже неактуальное желание. Но сновидение не может изобразить ничего, кроме желания в осуществленном виде. Ему предстоит как бы задача решить, какое желание выбрать для того, чтобы изобразить осуществление его с помощью актуального ощущения. Если актуальный материал носит болезненный или неприятный характер, то он не может ещё в силу одного этого считаться непригодным для образования сновидения. В распоряжении душевной жизни имеются желания, осуществление которых вызывает неприятные чувства; это представляется непонятным, но может быть объяснено наличностью двух психических инстанций и цензуры между ними.

В душевной жизни, как мы уже слышали, бывают вытесненные желания, относящиеся к первой системе, против осуществления которых борется вторая система. Существует мнение, не оставленное ещё и в настоящее время, что такие желания существовали и затем были уничтожены, но учение о вытеснении, необходимое в психоневротике, утверждает, что такие вытесненные желания продолжают существовать, но наряду с ними существует и тяготеющая над ними задержка. Мы выражаемся вполне правильно, когда говорим о “подавлении” таких импульсов. Мы сохраняем и пользуемся психическим приспособлением для того, чтобы реализовать такие подавленные желания. Когда такое подавленное желание осуществляется, то преодоление задержки, исходящей от второй (могущей быть осознанной) системы, проявляется в форме неприятного чувства. Резюмируя эту мысль:

когда во сне появляются ощущения неприятного характера из соматических источников, то работа сновидения пользуется этой констелляцией для осуществления какого-либо подавленного желания — причем цензура сохраняется в большей или меньшей степени.

Такое положение вещей объясняет целый ряд сно” видений, сопровождающихся страхом, между тем как другой ряд сновидений, противоречащих, по-видимому, теории желания, обнаруживает наличность другого механизма. Страх в сновидениях может быть психоневротическим;

он может проистекать из психосексуальных разражений, причем сам он соответствует вытесненному либидо. Тогда страх этот, как и все сновидение, сопровождается страхом, получает значение невротического симптома, и мы стоим на пороге крушения тенденции осуществления желаний в сновидении. В других сновидениях ощущение страха дается соматическим путем (например, у легочных и сердечных больных при случайных затруднениях дыхания); тогда оно используется для осуществления в сновидении таких энергично подавленных желаний, проявление которых в сновидении по психическим мотивам имело бы последствием то же ощущение страха. Объединить эти, по-видимому, два различных случая вовсе нетрудно. Из двух психических явлений, аффекта и представления, тесно связанных друг с другом, одно из них, актуальное, вызывает другое также и в сновидении; иногда соматически обусловленный страх пробуждает подавленное содержание представления, иногда же пробужденное и связанное с сексуальным возбуждением представление вызывает появление страха. О первом случае можно сказать, что соматически обусловленный эффект получает психическое толкование; в другом случае все имеет психическую основу, но подавленное содержание представления легко заменяется соматическим толкованием, соответствующим ощущению страха. Трудности, возникающие здесь для понимания, имеют мало общего со сновидением; они проистекают из того, что мы этим утверждением затрагиваем проблемы появления страха и вытеснения его.

К наиболее влиятельным раздражениям внутреннего свойства относится, несомненно, общее самочувствие субъекта. Оно не обусловливает содержание сновидения, но побуждает последнее производить выбор из материала, который служит для образования сновидения, приближая одну часть этого материала, соответствующую его сущности, и отодвигая другую. Кроме того, это общее самочувствие предыдущего дня тесно связано с психическими остатками, играющими значительную роль в сновидении;

причем самочувствие это может сохраниться в сновидении или же оно превращается в свою противоположность в том случае, если оно исполнено неудовольствия.

Когда соматические источники раздражения во время сна — иначе говоря, ощущения во время последнего — не обладают особою интенсивностью, то они, на мой взгляд, играют ту же роль в образовании сновидения, что и свежие, но индифферентные впечатления предыдущего дня. Я хочу этим сказать, что они привлекаются к образованию сновидений лишь в том случае, если способны к соединению с содержанием представлений психического источника; в противном же случае они не привлекаются. Они представляют собой дешевый, всегда имеющийся наготове материал, применяемый всякий раз, как в нем ощущается потребность;

ценный материал, напротив, нам предписывает характер и цель своего применения. Это напоминает тот случай, когда, например, меценат приносит художнику какой-нибудь редкий камень, оникс, и поручает ему сделать из него художественное произведение. Величина камня, его окраска и чистота воды помогают решить, какой бюст или сцена должны быть сделаны из него, между тем как при обильном материале, например, мраморе или песчанике, первенствующую роль играет идея художника, складывающаяся в его уме. Лишь таким образом объясняется тот факт, что содержание сновидения, вызванного не выходящими за обычные пределы внутренними раздра-жениями, не повторяется во всех сновидениях и не имеется налицо в сновидении каждой ночи. Ранк в целом ряде работ показал, что некоторые сновидения, вызванные органическим раздражением и имеющие результатом пробуждение сновидящего (сновидения, вызванные позывом к мочеиспусканию и сопровождающиеся поллюциями), особенно хорошо иллюстрируют борьбу между потребностью спать и необходимостью отправления естественных потребностей, равно как и влияние последних на содержание сновидения.

Свое мнение я постараюсь иллюстрировать примером, который вернет нас снова к толкованию сновидений. Однажды я старался понять, что означает ощущение связанности, невозможности сойти с места, неподготовленности и т.п., которые так часто снятся человеку и столь близко связаны со страхом. В ночь после этого мне приснилось следующее: Не совсем, одетый я иду из квартиры в нижнем этаже по лестнице в верхний этаж. Я перепрыгиваю через три ступеньки и радуюсь, что так легко могу подниматься по лестнице. Внезапно я вижу, что навстречу мне вниз по лестнице идет горничная. Мне становится стыдно, я спешу, и вдруг появляется чувство связанности, меня словно приковывают к ступенькам, и я не могу сойти с места.

Анализ: Ситуация сновидения позаимствована из повседневной действительности. У меня в Вене две квартиры в одном доме, соединенные между собою только лестницей. В первом этаже у меня приемная и кабинет, а во втором этаже жилые комнаты. Когда я поздно вечером засиживаюсь за работой, я поднимаюсь ночью по лестнице к себе в спальню. Вечером накануне сновидения я действительно поднялся по лестнице не совсем одетый: я снял воротник, галстук и манжеты; в сновидении же это превратилось чуть ли не в полное неглиже, хотя и туманное (как это всегда бывает). Перепрыгивание через ступеньки — моя всегдашняя привычка; сновидение, впрочем, осуществляет одно из моих желаний, так как легкостью ходьбы по лестнице я убеждаю себя в хорошем состоянии моего сердца. Далее, такой способ подниматься по лестнице представляет собою резкий контраст с чувством связанности во второй половине сновидения. Способ этот показывает мне — это не требует даже доказательств, — что сновидение чрезвычайно легко представляет себе моторные действия во всем их совершенстве; достаточно вспомнить хотя бы о летании в сновидении!

Лестница, по которой я поднимаюсь, не похожа, однако, на лестницу моего дома; сначала я её не узнаю, и только прислуга, попадающаяся мне навстречу, показывает, где я нахожусь. Прислуга эта — горничная одной пожилой дамы, у которой я бываю два раза в день и которой я делаю инъекции; лестница в сновидении очень похожа на ту, по которой я поднимаюсь там два раза в день.

Какое отношение имеют, однако, эта лестница и эта женщина к моему сновидению? Чувство стыда за небрежный туалет носит несомненно сексуальный характер; горничная, которая приснилась мне, гораздо старше меня, ворчлива и, безусловно, непривлекательна. В ответ на этот вопрос мне приходит в голову только следующее: когда я утром прихожу в этот дом, у меня обычно на лестнице начинается кашель и отхаркивание; мокроту я отхаркиваю обычно на лестницу. На последней нет ни одной плевательницы, и я придерживаюсь той точки зрения, что чистота лестницы может соблюдаться не за мой счет, что именно и побудит домовладельца скорее приобрести плевательницу. Привратница, тоже старая, ворчливая женщина, обладающая, однако, преувеличенным стремлением к опрятности, придерживается в этом отношении другой точки зрения. Она сторожит, не позволю ли я себе снова указанной вольности, когда она уличает меня на месте преступления, я явственно слышу, как она ворчит. Обычно она несколько дней после этого со мною не здоровается, когда мы встречаемся. Накануне сновидения привратница получила подкрепление в лице горничной. Я, как всегда, торопился закончить свой визит и собирался уже уходить, когда в передней меня остановила горничная и сказала: “Доктор, вы бы вытирали ноги, прежде чем входить в комнаты. Красный ковер опять в грязи от ваших сапог”. Вот несомненная причина к появлению в моем сновидении лестницы и горничной.

Между моими перепрыгиванием через ступени и отхаркиванием на лестнице имеется тесная связь. Катар горла и сердечная болезнь представляются в одинаковой степени наказанием за порок курения, относительно которого я слышу аналогичные упреки от моей супруги; в одном доме со мной так же мало любезны, как и в другом; сновидение сгустило их в один образ.

Дальнейшее же толкование этого сновидения я должен отложить до установления общих оснований, вызывающих типические сновидения о небрежной одежде. Замечу только, как предварительный результат сообщенного сновидения, что ощущение связанности в сновидении появляется каждый раз, когда какая-либо ассоциация испытывает в нем необходимость. Особое состояние моей подвижности во сне не может быть причиной этого содержания сновидения, так как за момент до этого мне ведь снилось, что я с легкостью перепрыгиваю через ступеньки.

г) Типические сновидения. Вообще говоря, мы не можем истолковать сновидение другого человека, если он не желает выяснить нам бессознательные мысли, скрывающиеся позади сновидения; это наносит тяжелый ущерб практическому применению нашего метода толкования сновидений. Однако в противоположность свободной воле индивидуума создавать оригинальные сновидения и тем самым делать их недоступными пониманию других, существует довольно значительное количество сновидений, испытываемых почти каждым в совершенно одинаковой форме; мы привыкли предполагать даже, что они у каждого человека имеют одинаковое значение. Особенно интересны эти типические сновидения тем, что они, по всей вероятности, проистекают у всех людей из одинаковых источников, то есть, по-видимому, чрезвычайно пригодны для выяснения характера этих источников.

Мы примемся, таким образом, с особыми ожиданиями за приложение нашей техники толкования сновидений к этим типическим сновидениям и признаем лишь весьма неохотно, что наше искусство не совсем подтверждается на этом материале. При толковании типических сновидений отсутствуют обычно свободные мысли сновидящего, которые приводили нас раньше к пониманию сновидения, или же они становятся неясны и недостаточны, так что мы не можем разрешить нашей задачи с их помощью.

Откуда проистекает это и каким образом мы устраняем этот недостаток нашей техники, выяснится в другом месте нашей работы. Тогда же читателю станет ясно также и то, почему я могу обсуждать здесь лишь некоторые сновидения, относящиеся к группе типических, и почему я откладываю обсуждение других образцов типических сновидений.

а) Сновидение о наготе. Сновидение о том, что человек, голый или дурно одетый, разгуливает в присутствии других, наблюдается и без всякого сопутствующего чувства стыдливости. Однако сновидение о наготе интересует нас лишь в том случае, когда вместе с тем субъект ощущает стыд и смущение и хочет убежать или спрятаться и вместе с тем испытывает своеобразное чувство связанности: он не может двинуться с места или изменить неприятную ситуацию. Лишь в этом смысле сновидение типично: ядро содержания его может представлять самые различные вариации и индивидуальные особенности. Речь идет, главным образом о неприятном ощущении стыда, о том, что субъект хочет скрыть, в большинстве случаев путем бегства, свою наготу, но не может60. Я думаю, что большинство моих читателей находились уже в таком положении в сновидении.

Характер “неглиже” обычно чрезвычайно неопределенен. Хотя и слышишь часто — “Я был в сорочке” — но это очень редко снится в отчетливом виде; большая часть “неглиже” настолько смутна, что она передается в последующем рассказе в альтернативе: “Я была либо в сорочке, либо в нижней юбке”. Дефекты туалета обычно не настолько существенны, чтобы оправдать довольно интенсивное чувство стыда. Для того, кто носит офицерский мундир, нагота чаще заменяется незначительным нарушением формы. Я иду по улице без шапки и вижу офицера… или без галстука… или на мне полосатые брюки.

Люди, которых стыдится спящий, по большей части всегда чужие, с неясными, расплывчатыми лицами. Никогда в этих типических сновидениях не наблюдается, что дефекты туалета, вызывающие такого рода стыдливое чувство, замечаются кем-либо или влекут за собою какие-нибудь последствия. Люди делают, наоборот, совершенно безразличные физиономии или, как я подметил в одном чрезвычайно отчетливом сновидении, носят как бы торжественно-чопорные маски. Это наводит на размышление61.

Чувство стыдливости у спящего и безразличие встречаемых людей образуют противоречие, часто вообще проявляющееся в сновидении. Ощущению спящего должно было бы соответствовать удивление, осмеяние или даже возмущение со стороны окружающих. Я полагаю, однако, что эта необходимая особенность устраняется осуществлением желания, между тем как другая, сдерживаемая какой-то силой, продолжает оставаться, — и обе они не гармонируют друг с другом. У нас имеется одно интересное доказательство того, что сновидение в своей частично искаженной осуществлением желания форме не встречает правильного понимания. Это сновидение послужило основой одной сказки, известной в изложении Андерсена (“Новое платье короля”), и было поэтически использовано Л. Фульдой в “Талисмане”. В сказке Андерсена рассказывается о двух обманщиках, которые соткали для короля драгоценное платье, видимое, однако, лишь добрым и верным подданным. Король выходит на улицу в этом невидимом платье, и, преисполненные магическою силою, все делают вид, будто не замечают наготы короля.

Последнее воспроизводит, однако, ситуацию нашего сновидения. Не нужно особой смелости, чтобы.утверждать, что непонятное содержание сновидения дает повод к представлению о наготе, в котором вспоминаемая ситуация находит свой смысл. Ситуация эта вместе с тем лишается своего первоначального значения и служит нужной ей цели. Мы услышим, однако, что такое понимание содержания сновидения сознательным мышлением двух психических систем наблюдается очень часто и должно быть признано фактором окончательного формирования сновидения; мы узнаем далее, что при образовании навязчивых представлений и фобий доминирующую роль играет такое же понимание, — опять-таки в сфере той же самой психической личности. Мы можем и относительно нашего сновидения сказать, откуда взят им материал для превращения. Обманщики — это сновидение, король — сам спящий, а морализирующая тенденция обнаруживает смутное сознание того, что в скрытом содержании сновидения речь идет о недозволенных желаниях, подвергшихся процессу вытеснения. Общая связь, в которой проявляются такие сновидения в моих анализах невротиков, не оставляет никакого сомнения по поводу того, что в основе сновидения лежит воспоминание раннего детства. Лишь в детстве было время, когда мы показывались перед нашими близкими, воспитателями, прислугой и гостями недостаточно одетыми и в то время не стыдились своей наготы. Ребенок играет роль и в упомянутая сказке: там неожиданно раздается голос маленькой девочки: “Да ведь он совсем голый!” У многих детей можно наблюдать даже а старшем возрасте, что раздевание вызывает у них какое-то упоение вместо чувства стыда. Они смеются, прыгают, хлопают себя по телу — мать или кто-либо другой, присутствующий при этом, запрещает им это делать, говорит: “Фу, как тебе не стыдно”. Дети обнаруживают часто эксгибиционистские наклонности. Пройдитесь по любой деревне, и обязательно увидите 3 — 4-летнего ребенка, который как бы в честь вашего прихода обязательно поднимает рубашонку. У одного из моих пациентов сохранилось воспоминание об эпизоде его раннего детства: ему было восемь лет, и однажды, раздевшись перед сном, он захотел было отправиться в рубашке к своей маленькой сестренке в соседнюю комнату, но прислуга преградила ему путь. В рассказах невротиков об их детстве раздевание перед детьми другого пола играет видную роль; с этим тесно связан бред параноиков, будто за ними наблюдают при одевании и раздевании. Среди извращенных личностей есть группа людей, у которой детский импульс превращается в своего рода навязчивую идею, — это эксгибиционисты,

Это детство, лишенное чувства стыда, кажется нам впоследствии своего рода раем, а ведь самый рай не что иное, как массовая фантазия о детстве человека. Поэтому-то в раю люди и ходят обнаженными и не стыдятся друг друга до того момента, когда в них пробуждается стыд и страх, происходит изгнание из рая, — начинается половая жизнь и культурная работа. В этот рай сновидение может нас переносить каждую ночь. Мы уже высказывали предположение, что впечатления раннего детства (в доисторический период, приблизительно до четырех лет) требуют воспроизведения сами по себе, может быть, даже независимо от их содержания и что повторение их является осуществлением желания. Сновидения о наготе суть, таким образом, эксгибиционистские сновидения. Ференци сообщает несколько интересных сновидений о наготе у женщин, которые без труда могут быть сведены к детскому удовольствию от эксгибиционизма, но которые в некоторых отношениях отклоняются от вышеупомянутых “типических” сновидений о наготе.

Центром эксгибиционистского сновидения является собственный образ, представляющийся, однако, не в период детства, а в настоящий момент, и недостатки туалета, представляющиеся в чрезвычайно туманном и неясном виде благодаря наслоению многочисленных позднейших воспоминаний о неглиже, или же, быть может, благодаря влиянию цензуры; сюда же относятся также и люди, которых стыдится спящий. Я не знаю ни одного примера, в котором спящий видел бы действительных зрителей своих детских эксгибиционистских поступков. Сновидение не представляет собой простого воспоминания. Странным образом личности, на которых направляется в детстве наш сексуальный интерес, никогда не воспроизводятся ни в сновидении, ни в истерии, ни в неврозах. Лишь параноик вызывает вновь образы зрителей его обнажении и с фанатической убежденностью приходит к выводу об их присутствии, хотя бы они и оставались невидимыми. Те, кем они заменяются в сновидении, “много чужих людей”, не обращающих никакого внимания на предлагаемое им зрелище, представляют собою желательный контраст к той отдельной близкой личности, которой человек предлагал свое обнажение. Элемент “много чужих людей” может, впрочем, иметь место в сновидениях в какой угодно другой связи; он означает всегда желание, противоположное понятию тайна. То же самое означает из понятных оснований присутствие в сновидении “всей семьи”. Нужно заметить, что восстановление старого порядка вещей, происходящее при паранойе62, происходит также и при этой противоположности. Человек больше не остается наедине с самим собой, он безусловно становится предметом наблюдения, но те, кто его наблюдают, — это много чужих людей с весьма неясными, расплывчатыми лицами.

Кроме того, в эксгибиционистских сновидениях проявляется процесс вытеснения. Мучительное ощущение в сновидении представляет собою реакцию второй психической системы на то, что устраненное ею содержание эксгибиционистского эпизода тоже всплыло наружу. Чтобы мучительное ощущение было избегнуто, эпизод этот не должен был бы вновь оживиться.

Относительно чувства связанности мы будем иметь случай говорить ещё ниже. Оно в сновидении служит для точного выражения конфликта воли, отрицания. Согласно бессознательному желанию эксгибиционизм должен быть продолжен, согласно же требованию цензуры он должен быть прерван.

Взаимоотношение наших типических сновидений, сказок и других продуктов поэтической фантазии не представляет собою ни случайного, ни единичного явления. Очень часто проницательный поэтический взгляд подмечает процесс превращения, орудием которого является обычно сам поэт, и воспроизводит его в обратном виде, то есть сводит поэзию к сновидению. Один мой коллега обратил мое внимание на следующее место из “Зеленого Генриха” Г. Келлера63. “Не желаю вам, дорогой Ли, чтобы вы когда-нибудь на опыте испытали чрезвычайно пикантное положение Одиссея, когда он голый, покрытый лишь мокрой тиной, предстает пред Навси-каей64 и её подругами! Хотите знать, как это происходит? Возьмем любой пример. Вы вдали от родины и от всего, что вам дорого; много видели, много слышали, на душе у вас заботы и горе. Вы одиноки, покинуты, в этом состоянии вам, наверное, ночью приснится, что вы приближаетесь к своей родине; она предстает перед вами в ярких сверкающих красках; навстречу вам выходят красивые, дорогие вам, близкие люди. Вы замечаете вдруг, что вы в оборванном платье, что вы даже голый, покрытый лишь слоем грязи и пыли. Вами овладевает безграничный стыд и страх, вы стараетесь прикрыться, спрятаться и просыпаетесь весь в поту. Таково сновидение озабоченного человека, и Гомер заимствовал эту ситуацию из глубочайшей и извечной сущности человека”.

Глубочайшая и извечная сущность человека, на пробуждение которой рассчитывает поэт обычно у своих слушателей, — вот те движения душевной жизни, которые коренятся в доисторическом периоде детства. Позади сознательных и не вызывающих возражений желаний людей, находящихся вдали от родины, в сновидении выплывают подавленные запретные желания детства, и поэтому-то сновидение, объективированное в легенде о Навсикае, превращается почти всегда в сновидение о страхе.

Собственное мое сновидение о перепрыгивании через ступеньки лестницы, превратившемся затем в чувство связанности, носит опять-таки эксгибиционистский характер, так как обнаруживает существенные признаки последнего. Его можно поэтому свести к переживаниям детства, и последние должны были бы выяснить, поскольку поведение горничной, её упрек в том, что я испачкал лестницу, переносит её в ситуацию, занимаемую в сновидении. Я мог бы действительно дать такого рода толкование. При психоанализе научаешься связь по времени заменять связью по существу; две мысли, по-видимому, друг с другом не связанные, представляют собою, очевидно, нечто целое, которое необходимо лишь установить, — все равно как буквы А и Б, написанные друг подле друга, должны быть произнесены как слог АБ.

Точно так же обстоит дело и с внутренней связью сновидения. Вышеупомянутое сновидение о лестнице выхвачено из целого ряда сновидений; другие звенья этого ряда знакомы мне по их толкованию. Сновидение, включенное в этот ряд, должно относиться к той же самой связи. В основе этих сновидений, включенных в один ряд, лежит воспоминание о няньке, ухаживающей за мною до двух лет; я сам её очень смутно помню; по сведениям, полученным мною недавно от матери, она была старая и некрасивая, но очень умная и добросовестная. Из анализа моих сновидений я знаю, что она не всегда относилась ко мне ласково и нежно, а иногда даже бранила, когда я не соблюдал её требований чистоты и опрятности. Стараясь, таким образом, продолжить мое воспитание, прислуга в сновидении претендует на то, чтобы я относился к ней как к воплощению моей “доисторической” няньки. Следует предположить, что ребенок, несмотря на строгость, все же любил эту воспитательницу65.

б) Сновидения о смерти близких людей. Другая группа сновидений, могущих быть названными типическими, связана с представлением о смерти близких родных, родителей, братьев, сестер, детей и пр. Среди этих сновидений можно подметить две разновидности: одни, во время которых спящий не испытывает тяжелой скорби и по пробуждении удивляется своей бесчувственности, и другие, во время которых горе и утрата могут вызвать реальные горючие слезы во время сна.

Сновидения первой разновидности мы оставим в стороне; они не могут быть названы типическими. При их анализе мы убеждаемся, что они означают нечто совершенно далекое от их содержания и что они предназначены исключительно для прикрытия какого-либо другого желания. Таково сновидение тетки, видящей перед собою в гробу единственного сына своей сестры (с. 111). Оно не означает, что она желает смерти своему маленькому племяннику, а лишь скрывает в себе желание после долгого промежутка увидеть любимого человека, того самого, которого она прежде после такого же долгого промежутка времени увидела у гроба другого своего племянника. Желание это, образующее истинное содержание сновидения, не дает повода к скорбному чувству, и поэтому чувства такого не испытывает и спящий. Отсюда ясно, что содержащееся в сновидении ощущение относится не к явному его содержанию, а к скрытому и что аффективное содержание сновидения не претерпевает того искажения, какое выпадает на долю представлений.

Иначе обстоит дело со сновидениями, в которых изображается смерть близкого дорогого человека и с которым связан болезненный аффект. Эти сновидения означают то, о чем говорит их содержание, — желание, чтобы данное лицо умерло. Так как я вправе ожидать, что чувство всех моих читателей и всех тех, кому снилось нечто подобное, будет протестовать против моего убеждения, то я постараюсь обосновать его возможно шире.

Мы анализировали уже одно сновидение, из которого узнали, что желания, изображаемые в сновидении в осуществленном виде, не всегда носят актуальный характер. В сновидении могут осуществляться и давно забытые, устраненные и вытесненные желания; в силу того, что они вновь всплывают в сновидении, мы должны признать, что они продолжают существовать. Они не мертвы, как покойники в нашем представлении, а подобны теням Одиссеи, которые, напившись крови, пробуждаются к жизни. В сновидении о мертвом ребенке в коробке речь шла о желании, которое было актуально пятнадцать лет тому назад и с тех пор откровенно признавалось. Для теории сновидения далеко не безразлично, если я прибавлю, что даже позади этого желания скрывается воспоминание самого раннего детства. Еще маленьким ребенком — мне не удалось точно установить, когда именно, — пациентка моя слышала, что её мать, будучи беременна ею, страдала меланхолией и от всей души желала смерти ребенку, находившемуся в её утробе. Выросши и забеременевши, моя пациентка последовала примеру матери.

Если кому-нибудь снится, что его отец, мать, брат, или сестра умирают и если сновидение это сопровождается тяжелыми переживаниями, то я отнюдь не воспользуюсь этим сновидением в качестве доказательства того, что субъект этот именно теперь желает им смерти. Теория сновидения не требует теперь столького; она довольствуется констатированием того, что он желал — когда-нибудь в детстве — их смерти. Я боюсь, однако, что и это ограничение все ещё недостаточно успокоит моих читателей; они, наверное, столь же энергично будут протестовать против того, что они даже в детстве когда-нибудь испытывали такие желания. Мне придется поэтому воссоздать здесь часть погибшей душевной жизни ребенка по тем признакам, какие существуют ещё в настоящее время. Ср. Психоанализ детского страха. Психотерапевтическая библиотека, вып. IX, Изд-во “Наука”, Москва 1913, а также “Инфантильные сексуальные теории” в Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre, zweite Folge. Работа “Психоанализ детского страха” опубликована также в книге 3. Фрейда “Психология бессознательного”, М. ; Просвещение, 1990.

Обратим прежде всего наше внимание на отношение детей к их братьям и сестрам. Я не знаю, на основании чего мы утверждаем, что отношение это по преимуществу любовно; у нас имеется достаточно примеров вражды между братьями и сестрами в зрелом периоде, и мы зачастую можем констатировать, что эта вражда ведет свое происхождение с детства или даже наблюдается с самого их рождения. Но, с другой стороны, есть много взрослых, относящихся с нежностью к своим братьям и сестрам, в детстве находившихся с ними в открытой постоянной вражде. Старший ребенок относился нехорошо к младшему, дразнил его, колотил, отнимал у него игрушки; младший питал бессильную злобу к старшему, завидовал ему и боялся, и его первые проблески стремления к свободе и правосознанию обращались против угнетателя66. Родители говорят, что дети не переносят друг друга, и пожимают плечами, когда их спрашивают о причине этого. Нетрудно установить, однако, что и характер “хорошего ребенка” несколько иной, чем тот, который мы находим у взрослого человека. Ребенок абсолютно эгоистичен, он интенсивно испытывает свои потребности и неудержимо стремится к их удовлетворению, особенно же против своих соперников, других детей и главным образом против своих братьев и сестер. Мы не называем, однако, поэтому ребенка “злым”, мы называем его “дурным”, он не ответственен за свои дурные поступки ни перед нашим суждением, ни перед законом. И вполне справедливо: мы имеем основание надеяться, что ещё в период детства в маленьком эгоисте проснутся альтруистические наклонности и мораль, и, выражаясь словами Мейнерти, вторичное “я” наложит свой отпечаток на первичное и подавит его. Правда, моральное чувство пробуждается не одновременно по всей линии, и продолжительность аморального детского периода у отдельных индивидуумов чрезвычайно различна. Психоаналитические исследования показали мне, что преждевременное установление морального реактивного образования (до трехлетнего возраста) — то есть если ребенок слишком рано становится “хорошим” — должно учитываться как момент, предрасполагающий к возникновению в позднейшей жизни невроза. Там, где отсутствует развитие этой моральности, там мы говорим о “дегенерации”; тут перед нами, очевидно, задержка развития. Но и там, где первичный характер устранен позднейшим развитием, он может благодаря заболеванию истерией снова частично проявиться наружу. Сходство так называемого истерического характера с характером “дурного” ребенка бросается сразу в глаза. Невроз же навязчивости соответствует, наоборот, прорыву сверхморальности, которая была наложена, как усиленно отягчающий момент, на всегда живой первичный характер.

Таким образом, многие, которые любят в данное время своих братьев и сестер и для которых утрата их была бы очень тяжела, бессознательно носят в себе издавна злые желания, которые способны проявляться в сновидениях. Чрезвычайно интересно наблюдать за отношением маленьких детей до трех лет и даже меньше к их младшим братьям и сестрам. Ребенок до появления на свет последних был в семействе единственным;

теперь же ему говорят, что аист принес ему братца или сестрицу. Ребенок смотрит на пришельца и говорит категорическим тоном: “Пусть аист унесет его обратно”. Трехлетний Ганс, фобия которого послужила объектом для анализа в вышеупомянутой работе, крикнул в лихорадочном состоянии незадолго до рождения своей сестры: “Мне не нужно никакой сестрицы”. Заболев через полтора года неврозом, он признается в желания, чтобы мать уронила малютку в ванну и чтобы она умерла. При всем том Ганс чрезвычайно добрый и ласковый ребенок; через несколько лет он искренне привязался к сестре и относился к ней покровительственно.

Я готов вполне серьезно утверждать, что ребенок сознательно учитывает, какой ущерб могут принести ему новорожденный брат или сестра. От одной родственницы, находящейся сейчас в тесной дружбе со своей младшей сестрой, я знаю, что она в ответ на сообщение о её рождении сказала: “А мою красную шапочку я все-таки ей не отдам”. Если ребенок начинает сознавать этот ущерб лишь впоследствии, то и враждебные его чувства проявляются только тогда. Я знаю один случай, когда трехлетняя девочка пыталась задушить своего маленького брата в колыбельке, потому что его дальнейшее присутствие не сулило ей ничего хорошего. Дети в этом возрасте обнаруживают чрезвычайную, иногда даже преувеличенную склонность к ревности. Приведем ещё один пример: новорожденный действительно умирает; на долю старшего ребенка снова выпадают все ласки родителей; но вот аист снова приносит нового братца или сестрицу. Разве не естественно, что у ребенка является желание, чтобы нового соперника постигла та же участь, что и первого, и чтобы ему снова было так же хорошо, как в тот промежуток между смертью первого и рождением второго? Разумеется, это отношение ребенка к младшим братьям и сестрам при нормальных условиях является просто функцией разницы в возрасте. При более значительном промежутке в старшей девочке могут проснуться, наоборот, материнские инстинкты к беспомощному новорожденному.

Враждебное чувство по отношению к братьям и сестрам в детском возрасте встречается значительно чаще, чем это доступно притупленной наблюдательности взрослого. С тех пор было сделано много наблюдений, касающихся первоначального враждебного отношения детей к братьям и сестрам и к одному из родителей; наблюдения эти описаны в психоаналитической литературе. Особенно верно и беспристрастно изображена эта типичная детская установка поэтом Спиттелером из времен его раннего детства: “Впрочем, там был ещё другом Адольф. Это было маленькое существо, о котором говорили, что это мой брат, но я никак не мог понять, зачем он нужен; ещё меньше я мог понять, ради чего с ним церемонятся, как со мной. Я удовольствовался собой для своих потребностей, зачем же мае ещё нужен был брат? Он был не просто бесполезен, порой он даже мешал мне. Когда я сидел на руках у бабушки, он тоже хотел сидеть у неё на руках, когда я катался в детской коляске, он сидел напротив и занимал половину места, толкая меня ногами”.

Над своими собственными детьми, появлявшимися на свет вскоре один после другого, я упустил случай сделать такого рода наблюдения; я спешу наверстать их теперь над моим маленьким племянником, едино-. властие которого нарушилось через пятнадцать месяцев появлением юной соперницы; хотя я и слышу, что мальчик относится по-рыцарски к своей сестренке, целует ей руку и гладит её, я замечаю, что он, не достигнув ещё двух лет, пользуется своим даром речи для того, чтобы критиковать соперницу, совершенно, на его взгляд, излишнюю. Как только разговор заходит о ней, он тотчас же вмешивается и говорит недовольным тоном: “Она такая маленькая, такая маленькая”. В последнее время, когда девочка, прекрасно развившись, перестала уже заслуживать этот пренебрежительный возглас, мальчик обосновывает свое желание отклонить внимание взрослых от сестры другим путем. При каждом удобном и неудобном случае он говорит: “У неё нет зубов”. Такие случаи смерти, пережитые в детском возрасте, иногда забываются в семье, однако психоаналитическое исследование показывает, что они имеют огромное значение для возникающего впоследствии невроза. Старшая девочка другой моей сестры, будучи шестилетним ребенком, несколько раз приставала к своим теткам с вопросом: “Неправда ли, Люси ещё ничего не понимает?” Люси была моложе её на два с половиной года.

Сновидения о смерти брата или сестры, соответствующие такому повышенному враждебному чувству, я наблюдал у всех своих пациенток. Мне пришлось встретиться с одним только исключением, которое, однако, при анализе легко оказалось подтверждением общего правила. Когда я однажды во время сеанса сообщил ей о наличности у каждого человека таких сновидений (на мой взгляд, это имело связь с очередным симптомом, который мы разбирали), она ответила к моему удивлению, что ей ничего подобного никогда не снилось. Ей пришло на память, однако, другое сновидение, которое не имело как будто ничего общего с первым сновидением; она видела его в первый раз в возрасте четырех лет, когда она была самым младшим ребенком в семье; с тех пор сновидение это неоднократно повторялось. ^Множество детей, все её братья, сестры, кузины, и кузены играют на лугу. Вдруг за спинами у них оказываются крылья, они улетают. и исчезают. Такими словами выразил трехлетний Ганс уничтожающую критику своей сестры. Он предполагает, что она не умеет говорить потому, что у неё нет зубов. О значении этого сновидения она не имела ни малейшего понятия. Нетрудно, однако, увидеть в нем сновидение о смерти её братьев и сестер в его первоначальной форме, мало искаженной цензурой. Я решаюсь предложить следующий анализ этого сновидения. После смерти одного из её кузенов — дети двух братьев выросли в этом случае вместе, как родные братья и сестры — моя в то время четырехлетняя пациентка спросила одну свою взрослую родственницу: “Что становится с детьми, когда они умирают?” В ответ она услышала: “У них вырастают крылья, и они становятся ангелами”. В сновидении у всех братьев и сестер вырастают крылья, как у ангелов, и — что самое главное — они улетают. Наша маленькая “делательница ангелов” остается одна из всех детей. То, что дети играют на лугу, с которого потом улетают, указывает с полной очевидностью на бабочек, как будто ребенок руководствовался той же ассоциацией, которая побудила древних снабдить Психею крыльями бабочки.

Быть может, меня спросят: хотя враждебные импульсы детей по отношению к их братьям и сестрам действительно имеют место, но каким образом детская душа становится вдруг настолько дурной, что желает своим соперникам или более сильным сверстникам смерти? Как будто все проступки и вся несправедливость могут искупаться только смертью? Кто так говорит, тот не знает, очевидно, что представление ребенка о смерти имеет весь-ма мало общего с нашим понятием о ней. Ребенку незнакомы ужасы тления, могильного холода, бесконечного “ничто” и всего того, что связывается со словом “смерть” в представлении взрослого и что имеется налицо во всех мифах о потустороннем мире. Страх смерти чужд ему, поэтому-то он и играет с этим страшным словом и грозит другому ребенку: “Если ты ещё раз это сделаешь, то умрешь, как умер Франц”. Бедная мать дрожит от страха, она не может, наверное, забыть того, что большая часть людей не доживает до зрелого возраста. Даже восьмилетний ребенок, возвратясь из какого-нибудь естественно-исторического музея, может сказать своей матери: “Мама, я тебя очень люблю. Когда ты умрешь, я из тебя сделаю чучело и поставлю здесь в комнате, чтобы тебя видеть всегда”. Настолько мало детское представление о смерти похоже на наше. От одного очень способного десятилетнего мальчика я вскоре после смерти отца его услышал, к своему удивлению, следующую фразу: “То, что папа умер, я понимаю, но почему он не приходит домой ужинать, этого я никак понять не могу”. Дальнейший материал, относящийся к этой теме, содержится в редактируемом д-ром ф. Гуг-Гелльмут отделе Kinderseele в “Imago” Zeitschrift fiir Anwendung der Psychoanalyse auf die Geisteswissen-schaften, Bd. I — V, 1912 — 1918.

“Умереть” — значит для ребенка, который вообще избавлен от вида предсмертных страданий, то же самое, что “уйти”, не мешать больше оставшимся в живых67. Он не различает, каким способом осуществляется это отсутствие, — отъездом или смертью. Наблюдение одного психоаналитически образованного отца также подчеркивает момент, когда его четырехлетняя высокоразвитая дочурка узнает разницу между “отсутствием” и “смертью”. Ребенок питался неохотно и чувствовал, что одна из служанок пансиона недружелюбно к нему относится. “Пусть Жозефина умрет”, — сказала она отцу. — “Почему же она должна умереть? — спросил отец укоряюще. — Разве недостаточно, если она уберется прочь? — “Нет, — ответил ребенок, — тогда она придет опять”. — Для неограниченного себялюбия (нарциссизм) ребенка каждое нарушение является crimen laesae majestatis, и, подобно драконовским законам, чувство ребенка определяет за все такие проступки лишь одно и то же постоянное наказание. Когда у ребенка отнимают няньку и увольняют её и когда короткое время спустя умирает его мать, то в его воспоминании оба события находятся друг подле друга. То, что ребенок не испытывает особой тоски по отсутствующим, знакомо каждой матери: возвращаясь после продолжительного путешествия домой, она часто с прискорбием слышит: “Дети ни разу не осведомились о маме”. Когда она действительно переселяется в “лучший из миров, откуда нет возврата”, дети вначале, по-видимому, её совершенно забывают и лишь впоследствии начинают вспоминать о покойнице.

Если у ребенка имеются, таким образом, мотивы желать отсутствия другого ребенка, то ничто не препятствует ему облекать это желание в форму желания смерти: психическая реакция на такие сновидения о смерти показывает, что, несмотря на все различие, по существу, желание ребенка все же сходно с тем же желанием взрослого.

Но если желание ребенка, чтобы умерли его братья и сестры, можно объяснить его эгоизмом, благодаря которому он смотрит на своих братьев и сестер как на соперников, то каким образом объяснить желание смерти родителей, которые являются для ребенка источником любви и исполнителями его капризов и потребностей и долговечности которых он должен был бы желать именно по эгоистическим мотивам?

Разрешению этой трудной задачи помогает то обстоятельство, что сновидения о смерти родителей в огромном большинстве случаев касаются родителя одного пола со спящим, то есть мужчине в большинстве случаев снится смерть отца, а женщине — смерть матери. Я не могу утверждать, что это непререкаемый закон, но подавляющее большинство примеров здесь настолько убедительно, что они требуют объяснения каким-либо моментом общего значения. Дело обстоит — грубо говоря, так, как будто мальчики видят в отце, а девочки — в матери соперников своей любви, устранение которых может быть им только выгодно.

Прежде чем отвергнуть это утверждение как совершенно невероятное, необходимо подвергнуть анализу отношения родителей и детей. Необходимо отделить то, что требует от такого отношения культурный момент почитания родителей, от того, что показывает нам повседневное наблюдение. В отношениях между родителями и детьми имеется немало поводов к враждебному чувству; имеется немало условий и для возникновения желаний, не отвечающих, однако, требованиям цензуры. Остановимся сперва на отношениях между отцом и сыном. На мой взгляд, святыня, окружающая десять заповедей, притупляет наше сознание в понимании действительного положения дела. Мы не решаемся признаться самим себе, что большая часть человечества преступает четвертую заповедь. Как в высших, так и в низших слоях человеческого общества почитание родителей отступает на задний план перед другими интересами. Туманные сведения, дошедшие до нас из мифологии, и сказания о первобытном состоянии человеческого общества дают довольно безотрадное представление о власти отца и о бессердечии, с которым он ею пользовался. Хронос пожирает своих детей, как боров пожирает помет свиньи, а Зевс оскопляет своего отца и становится на его место. По крайней мере, в некоторых мифологических изображениях. По другим мифам только Хронос оскопляет своего отца Урана. О мифологическом значении этого мотива см. у Отто Ранка: “Der Mythus von der Geburt der Helden, 5, Heft der Schriften zur

angew. Seelenkunde, 1909”, und “Das Inzestmotiv in Dichtung und

Sage”, 1912. Чем полновластнее отец в древней семье, тем больше оснований у сына как у признанногоего наследника занимать враждебную позицию, тем сильнее его нетерпение достичь власти через посредство смерти отца. Даже в нашей буржуазной семье отец, стесняя самоопределение сына, сам способствует развитию естественного зародыша вражды, скрывающегося в их отношениях. Врач зачастую имеет случай наблюдать, что скорбь о потере отца не может подавить у сына радости по поводу обретенной наконец им свободы. Остаток сохранившейся и в нашей семье potestas patris familias68 каждый отец судорожно старается сохранить за собою;

это хорошо знакомо всем поэтам, которые выдвигают на первый план своих произведений вековую борьбу отца и сына. Поводы к конфликту между матерью и дочерью возникают, когда дочь подрастает и встречает в матери противницу своей сексуальной свободы, зрелость же дочери напоминает матери о том, что настало время отказаться от собственной половой жизни.

Все это очевидно и ясно, но все это ещё не дает нам возможности разъяснить сновидение о смерти родителей, испытываемое часто людьми, для которых почитание родителей неприкосновенно и свято. Предыдущее изложение указывает нам на то, что это желание смерти родителей должно относиться к раннему детству.

С неопровержимостью, исключающей какие бы то ни было сомнения, подтверждается это предположение относительно психоневротиков при совершаемом у них анализе. Последний показывает, что сексуальные желания ребенка проявляются очень часто — поскольку они, конечно, в этом зачаточном состоянии имеют право носить название сексуальных — и что первая склонность девушки направляется на отца, а первая склонность мальчика — на мать. Отец, таким образом, становится для сына, а мать для дочери соперниками, а как мало нужно для того, чтобы у ребенка это ощущение вылилось в желание смерти, мы уже видели относительно аналогичных желаний по отношению к братьям и сестрам. Выбор сексуального объекта находит свое выражение обычно уже по отношению к родителям; естественное предрасположение устраивает так, что отец балует дочь, а мать сыновей, в то время как оба они там, где влияние их пола не омрачает чистоты их суждения, с одинаковой строгостью относятся к воспитанию детей. Ребенок замечает предпочтение и восстает против того из родителей, который противится такому баловству. Найти любовь у взрослых является для него не только удовлетворением особой потребности, но означает и то, что его воля получает удовлетворение и во всех других отношениях. Таким образом ребенок следует собственному сексуальному влечению и обновляет одновременно исходящее от родителей побуждение, если его выбор между родителями совпадает с выбором этих последних.

Признаки таких склонностей у детей в большинстве случаев не замечаются, между тем как некоторые из них обнаруживаются уже в самом раннем детстве. Восьмилетняя девочка одних моих знакомых пользуется случаем, когда мать выходит в кухню из-за стола, и провозглашает себя её преемницей: “Теперь я буду мамой! Карл, хочешь ещё зелени? Возьми, пожалуйста!” — и так далее Одна способная, очень живая девочка восьми лет, обнаружившая особенно ярко признаки этой черты детской психологии, говорит даже прямо: “Пусть мамочка умрет, папочка женится на мне, я буду его женой”. В детской жизни желание это отнюдь не исключает того, что ребенок нежно любит свою мать. Если маленький мальчик может спать с матерью, как только отец уезжает, а после его возвращения должен вернуться в детскую к няньке, которая нравится ему гораздо меньше, то у него очень легко может возникнуть желание, чтобы отец постоянно находился в отсутствии и чтобы он сам сохранил бы свое место у дорогой, милой мамы;

одним из средств для достижения этого желания является, очевидно, то, чтобы отец умер, потому что ребенок знает: “мертвых”, как например дедушки, никогда нет, они никогда не приходят69.

Если такие наблюдения над маленькими детьми и приводят нас к вышеупомянутым заключениям, то все же они не дают ещё полной уверенности, которая вселяется во врача при психоанализах взрослых невротиков. Сообщение соответствующих сновидений совершается здесь с такими подробностями, что раскрытие в них определенных желаний не может вызвать никаких сомнений. Однажды я застаю одну свою пациентку с заплаканным лицом. Она говорит: “Я не хочу больше видеть своих родственников, я должна вселять в них один только ужас”. Она начинает рассказывать мне о том, что вспомнила сновидение, значения которого она, конечно, не понимает. Она видела его в возрасте четырех лет. Ей снилось: По крыше прогуливается какое-то животное, рысь (Luchs) или лиса (Fuchs), потом что-то падает или она сама падает. А потом вдруг из дому выносят мертвую мать, что вызывает у неё горючие слезы. Я разъяснил ей, что сновидение это должно означать детское желание видеть мать мертвой и что она благодаря именно этому сновидению и думает, что должна вселять в родных только ужас. В ответ на мои слова она тотчас же сообщает материал для сновидения. “Luchsaug” (пройдоха) — ругательство, которое она однажды в детстве услыхала от какого-то уличного мальчишки; когда ей было три года, на мать с крыши обрушился кирпич и сильно поранил ей голову.

Я имел однажды случай в течение продолжительного времени наблюдать за одной молоденькой девушкой, претерпевшей целый ряд психических состояний. В припадках крайнего возбуждения и спутанности, с которых началась её болезнь, пациентка обнаружила отвращение к своей матери, била её и ругала, как только та приближалась к постели, между тем как к своей старшей сестре она питала нежное чувство и во всем её слушалась. Вслед за этими припадками у неё появилось довольно ясное состояние ума, но продолжительная ала-тия и бессонница; в этой фазе я начал её лечение и подверг анализу её сновидения. Больная часть их трактовала в более или менее скрытой форме о смерти матери: она то присутствовала на похоронах какой-то пожилой дамы, то видела себя и свою сестру в трауре; относительно значения её сновидений не могло быть, конечно, никаких сомнений. При последовавшем улучшении появились истерические фобии; наиболее мучительной из них была боязнь, что с матерью что-то случилось. Где бы она ни была, она спешила домой, чтобы убедиться, что её мать жива. Случай этот в связи с другими моими наблюдениями чрезвычайно поучителен; он показывает различные способы реагирования психического аппарата на одно и то же возбуждающее представление. В состоянии возбуждения и спутанности, которое я понимаю как подавление второй психической инстанции со стороны первой, находящейся обычно в подавленном состоянии, бессознательная враждебность по отношению к матери проявилась в моторных действиях; когда затем наступило первое успокоение, смятение было подавлено и было восстановлено господство цензуры, тогда этой враждебности осталась единственно доступной сфера сновидения, чтобы там осуществилось желание о смерти матери; когда выздоровление подвинулось ещё дальше, оно в качестве истерической про-тивореакции создало преувеличенную заботу о матери. В этом смысле вполне понятно и то, почему истерические девушки преувеличенно пылко любят своих матерей.

В другой раз я имел случай проникнуть в бессознательную душевную жизнь одного молодого человека, который страдал навязчивым неврозом и не мог выходить на улицу, так как его мучила мысль, что он может убить всех людей, встречающихся с ним. Он проводил все свое время за тем, что собирал доказательства своего alibi, в случае если против него будет возбуждено обвинение в каком-либо совершенном в городе убийстве. Мне не нужно упоминать здесь о том, что он был чрезвычайно нравственным и интеллигентным человеком. Анализ его состояния вскрыл в качестве причины этой тяжелой навязчивой идеи его желание убить своего чрезмерно строгого отца; желание это проявилось, к его удивлению, вполне сознательно в возрасте семи лет, но относится, несомненно, к ещё более раннему периоду детства. После тяжелой болезни и смерти отца на тридцать первом году жизни больного появляется навязчивый упрек, который в форме вышеупомянутой фобии переносится на чужих. Кто в состоянии испытать желание свергнуть своего собственного отца с вершины горы в пропасть, про того можно подумать, что он не пощадит жизни и чужих ему людей; такой человек имеет поэтому основание запираться у себя в комнате и не выходить на улицу.

На основании моих многочисленных наблюдений родители играют преобладающую роль в детской душевной жизни всех позднейших психоневротиков; любовь к одному из них и ненависть к другому образуют неизменную составную часть психического материала, образованного в то время и чрезвычайно важного для симптоматики последующего невроза. Я не думаю, однако, что психоневротики резко отличаются в этом от других нормальных людей. Гораздо вернее — это подтверждается случайными наблюдениями над нормальными детьми, — что они со своими дружелюбными и враждебными желаниями по отношению к своим родителям воплощают лишь процесс преувеличения, который более или менее интенсивно и отчетливо совершается у большинства детей. Древность в подтверждение этой истины завещала нам чрезвычайно убедительный миф, глубокое и всеобъемлющее значение которого становится понятным лишь при помощи установления вышеуказанных черт детской психологии.

Я разумею здесь миф о царе Эдипе и одноименную трагедию Софокла. Эдип, сын Лая, фиванского царя, и Иокасты, покидается своими родителями вскоре после рождения на свет, так как оракул возвестил отцу, что ещё нерожденный им сын будет его убийцей. Эдипа спасают, и он воспитывается при дворе другого царя, пока сам, сомневаясь в своем происхождении, не спрашивает оракула и не получает от него совет избегать родины, так как он должен стать убийцей своего отца и супругом своей матери. По дороге с мнимой родины он встречает царя Лая и убивает его во внезапно разгоревшемся сражении. Потом подходит к Фивам, разрешает загадку преграждающего путь сфинкса и в благодарность за это избирается на фиванский престол и награждается рукою Иокасты, Долгое время он правит в покое и мире и производит от своей жены-матери двух дочерей и двух сыновей, как вдруг разражается чума, заставляющая фиванцев вновь обратиться к оракулу с вопросом. Здесь-то и начинается трагедия Софокла. Гонец приносит ответ оракула, что чума прекратится, когда из города будет изгнан убийца Лая. Где же он, однако? “Кто след найдет столь древнего злодейства? “(Перевод Мережковского).

Действие трагедии состоит не в чем ином, как в постепенно пробуждающемся и искусственно замедляемом раскрытии — аналогичном с процессом психоанализа — того, что сам Эдип — убийца Лая и в тоже время сын убитого и Иокасты. Потрясенный своим страшным злодеянием, Эдип ослепляет себя и покидает родину. Предсказание оракула сбылось.

“Царь Эдип” — так называемая трагедия рока; её трагическое действие покоится на противоречии между всеобъемлющей волей богов и тщетным сопротивлением людей, которым грозит страшное бедствие; подчинение воле богов, бегство и сознание собственного бессилия — вот в чем должен убедиться потрясенный зритель трагедии. Современные писатели старались достичь той же цели, изображая в своих поэтических творениях указанное противоречие, но развивая его на собственной канве. Зритель, однако, оставался холодным и безучастно смотрел, как, несмотря на все свое сопротивление, невинные люди должны были подчиниться осуществлению тяготевшего над ними проклятия; позднейшие трагедии рока не имели почти никакого успеха.

Если, однако, “Царь Эдип” потрясает современного человека не менее, чем античного грека, то причина этого значения греческой трагедии не в изображении противоречия между роком и человеческой волей, а в особенностях самой темы, на почве которой изображается это противоречие. Есть, очевидно, голос в нашей душе, который готов признать неотразимую волю рока в “Эдипе”, в то время как в “Родоначальнице” или в других трагедиях рока мы считаем наши решения произвольными. Такой момент действительно имеется в истории самого царя Эдипа. Судьба его захватывает нас потому, что она могла бы стать нашей судьбой, потому что оракул снабдил нас до нашего рождения таким же проклятием, как и Эдипа. Всем нам, быть может, суждено направить наше первое сексуальное чувство на мать и первую ненависть и насильственное желание на отца;

наши сновидения убеждают нас в этом. ЦарьЭ^ил, убивший своего отца Лая и женившийся на своей матери Иокасте, представляет собой лишь осуществление желания нашего детства. Но более счастливые, нежели он, мы сумели отщепить наше сексуальное чувство от матери и забыть свою ревность по отношению к отцу. Человек, осуществивший такое первобытное детское желание, вселяет в нас содрогание, мы отстраняемся от него со всей силой процесса вытеснения, которое претерпевают с самого детства эти желания в нашей душе. Освещая преступление Эдипа, поэт приводит нас к познанию нашего “я”, в котором все ещё шевелятся те же импульсы, хотя и в подавленном виде. То противопоставление, с которым покидает нас хор:

“…Посмотрите на Эдипа,

На того, кто был великим, кто ни зависти сограждан,

Ни судьбы уж не боялся, ибо мыслью он бесстрашной

Сокровеннейшие тайны сфинкса древнего постиг.

Посмотрите, как низвергнут он судьбой” —

это напоминание касается нас самих и нашей гордости, нас, ставших со времени детства столь мудрыми и сильными в нашей оценке. Как Эдип, мы живем, не сознавая противоморальных желаний, навязанных нам природой; сознав их, мы все отвратили бы взгляд наш от эпизодов нашего детства.

Ни одно открытие психоаналитического исследования не вызывало столько ожесточенных нападок, столько бешеного сопротивления и — столько забавных недоразумений со стороны критики, сколько это указание на детские, оставшиеся бессознательными инцестуозные наклонности. В последнее время появилась даже попытка считать этот инцест, вопреки всему опыту, лишь символическим. Содержательное толкование мифа об Эди-w дает Ференци (в Imago, I, 1912), основываясь на одном письме Шопенгауэра. — Затронутый впервые в “Толковании сновидений” “Эдипов комплекс” получил при дальнейшем изучении огромнейшее значение для понимания истории человечества и развития религии и нравственности. См. “Тотем и табу”. (Русск. перев. Психолог. и психоаналит. библиотека. Вып. VI; Москва, Госиздат).

То, что миф об Эдипе возник из древнейшего материала сновидений, который имеет своим содержанием мучительное нарушение отношения к родителям благодаря первым побуждениям сексуальности, на этот счет в самом тексте трагедии Софокла имеется довольно прозрачное указание. Иокаста утешает Эдипа, ещё не понявшего истинного положения дела, но все же уже озабоченного изречением оракула; она напоминает ему о сновидении, которое видят многие, но которое не имеет, по её мнению, никакого значения:

“Ведь до тебя уж многим людям снилось,

Что с матерью они — на ложе брачном,

Но те живут и вольно, и легко,

Кто в глупые пророчества не верит”.

Сновидение о половой связи с матерью наблюдается, как тогда, так и теперь, у многих людей, сообщающих о нем с возмущением и удивлением. Оно и составляет, несомненно, ключ к трагедии и находится в соответствии со сновидением о смерти отца. Миф об Эдипе представляет собою реакцию фантазии на оба эти типические сновидения и, подобно тому как сновидения эти вселяют во взрослых чувство отвращения, так и самый миф должен иметь своим содержанием ужас и самонаказание. В своей законченной форме он носит черты дальнейшей исторической обработки, старавшейся придать ему теологизирующую тенденцию. (Ср. материал сновидений об эксгибиционизме.) Попытка объединить божественное всемогущество с ответственностью человека должна была потерпеть крушение на этом, как и на всяком другом материале.

На том же самом базисе, что и “Царь Эдип”, покоится и другая величайшая трагедия — “Гамлет” Шекспира. Но в измененной обработке одного и того же материала обнаруживаются все различия в психической жизни обоих столь отдаленных друг от друга культурных периодов, весь вековой прогресс процесса вытеснения в душевной жизни человечества. В “Эдипе” лежащее в основе его желание ребенка всплывает наружу и осуществляется, точно в сновидении; в “Гамлете” оно остается вытесненным и мы узнаем о наличности его — аналогично положению вещей при неврозе — лишь вследствие исходящих от него задержек. Эта трагедия имеет своеобразную общую черту с покоряющим действием современных драм, а именно: характер героя совершенно неясен. Драма построена на том, что Гамлет колеблется осуществить выпавшую на его долю задачу мести; каковы основы или мотивы этого колебания на этот счет текст не говорит ничего, и многочисленные попытки толкования драмы дали очень мало в этом отношении. Согласно господствующему ещё и теперь толкованию Гете, Гамлет представляет собою тип человека, жизненная энергия которого парализуется преувеличенным развитием мышления (“Приведен в болезненное состояние бледностью мысли”). Согласно другому воззрению. Шекспир старался изобразить слабый, нерешительный характер, склонный к неврастении. Фабула драмы показывает нам, однако, что Гамлет отнюдь не беспомощен. Мы дважды видим его поступки: в первый раз он в неожиданном аффекте закалывает подслушивающего за портьерой Полония, в другой же раз умышленно, даже коварно посылает на смерть двух царедворцев. Что же препятствует ему осуществить задачу, внушенную ему тенью отца? Здесь снова приходит на мысль то, что задача эта совершенно особого рода. Гамлет способен на все, только не на месть человеку, который устранил его отца и занял его место у матери, человеку, воплотившему для него осуществление его вытесненных детских желаний. Ненависть, которая должна была бы побудить его к мести, заменяется у него самоупреками и даже угрызениями совести, которые говорят ему, что он сам, в буквальном смысле, не лучше, чем преступник, которого он должен покарать. Этим я лишь перевожу в сферу сознания то, что бессознательно дремлет в душе героя; если кто-нибудь назовет Гамлета истериком, то я сочту это лишь выводом из моего толкования. Сексуальное отвращение, которое Гамлет высказывает в разговоре с Офелией, играет здесь решающую роль, то самое сексуальное отвращение, которое в последующие годы все больше и больше овладевает душою Шекспира вплоть до своего окончательного завершения в “Тимоне Афинском”. В “Гамлете” воплощается, разумеется, лишь собственная душевная жизнь поэта; из книги Георга Брандеса о Шекспире (1896) мы знаем, что трагедия эта написана вскоре после смерти его отца (1601), то есть под впечатлением свежей скорби и воскрешения детского чувства по отношению к нему. Известно также и то, что рано умерший сын Шекспира носил — имя Гамлет (идентично с именем Гамнет). В то время как “Гамлет” трактует отношение сына к родителям, “Макбет”, связанный с ним по времени, касается темы бездетности. Подобно тому как всякий невротический симптом и как само сновидение допускает самые различные толкования и даже требует целого ряда их для своего понимания, так и всякое истинно поэтическое творение проистекает в душе поэта не из одного мотива и допускает не одно толкование. Я попытался вскрыть здесь наиболее глубокий слой душевной жизни Шекспира. Э. Джонс7” дополнил вышеприведенные указания на аналитическое понимание ^Гамлета” и подверг критике другие имеющиеся в литературе толкования (Das Problem des Hamlet und der Odipus-komple, 1911). Другие попытки анализа “Макбета” см. в моей статье “Einige Charaktertypen aus der psychoanalytischen Arbeit, Imago” IV, 1916, и у Л. Иекеля Shakespeares Macbeth, Imago V, 1918.

Я не могу оставить рассмотрения типических сновидений и сновидений о смерти близких родных, не сказав несколько слов об их значении для теории сновидения вообще. Сновидения эти представляют собою довольно необычный случай того, что мысль сновидения, содержащая вытесненное желание, не претерпевает влияния цензуры и в неизменном виде переходит в сновидение. На это должны быть особые основания. Я полагаю, что решающую роль играют здесь два момента: во-первых, нет ни одного желания, от которого мы были бы более далеки; мы полагаем, что эти желания “не могут прийти нам в голову даже во сне”, и поэтому-то цензура не сопротивляется им в достаточной мере, все равно как законодательство Солона71 не выставляет определенного наказания за отцеубийство. Во-вторых, вытесненное и бессознательное желание особенно часто сталкивается с остатками впечатлений предыдущего дня ввиду забот о жизни близкого лица. Эти заботы не могут быть включены в сновидение иначе, как через посредство одноименного желания; желание же может быть замаскировано заботой. Если думать, что все это происходит гораздо проще, что ночью в сновидении лишь продолжается то, что начато днем, то сновидения о смерти близких родных будут стоять совершенно особняком от какой бы то ни было теории сновидения, являясь совершенно неразрешимой загадкой.

Весьма поучительно также проследить взаимоотношение этих сновидений и сновидений, сопровождающихся страхом. В сновидении о смерти близких людей вытесненное желание находит себе путь, по которому оно может избегнуть цензуры, а вместе с тем и обусловливаемого ею искажения. Постоянным сопутственньм явлением в данном случае является то, что субъект испытывает в сновидении болезненные ощущения. Точно так же и сновидение, сопровождающееся страхом, наблюдается лишь тогда, когда цензура подавляется вполне или хотя бы отчасти, и, с другой стороны, подавлению цензуры помогает то, что страх является уже налицо в качестве актуального ощущения, проистекающего из соматических источников. Очевидно, таким образом, какой тенденции придерживается цензура, обусловливая искажающую деятельность сновидения: она имеет в виду предотвратить появление страха или других мучительных аффектов.

Выше я говорил об эгоизме детской души и сейчас коснусь его с целью показать здесь, что сновидения сохраняют и этот характер. Они все без исключения абсолютно эгоистичны, во всех них проявляется ваше драгоценное “я”, хотя иногда и в замаскированной форме. Желания, осуществляющиеся в них, это постоянно желания нашего “я”; интерес к другому лицу в сновидении всегда иллюзорен. Я подвергну здесь анализу несколько примеров, противоречащих якобы этому моему утверждению.

I. Четырехлетний мальчик рассказывает: ему приснилось большое блюдо, на котором лежит большой кусок жареного мяса. Неожиданно кусок этот съедается, не будучи даже разрезан. Человека, который съел мясо, он не видел. Все большое, обильное, чрезмерное и преувеличенное в сновидении носит несомненно характер детства. У ребенка нет более горячего желания, нежели как стать взрослым и прежде всего получать столько, сколько получают взрослые; ребенка трудно удовлетворить: он постоянно требует повторения того, что ему понравилось или было вкусно. Быть умеренным, скромным он научается лишь благодаря воспитанию; как известно, невротик тоже склонен к неумеренности и преувеличению.

Кто же был этот человек, об обильном обеде которого приснилось ребенку? Разъяснение на этот счет нам дают переживания предыдущего дня. Мальчику в течение нескольких дней была прописана врачом молочная диета; накануне сновидения вечером он нашалил и в наказание за это был лишен ужина. Уже раньше как-то он испытал это наказание и вел себя при этом очень мужественно. Он знал, что ничего не получит, но ни одним словом не намекнул на то, что испытывает голод. Воспитание начинает оказывать на него свое действие; оно проявляется уже в сновидении, обнаруживающем зародыши искажающей деятельности. Не подлежит сомнению, что сам он тот человек, желания которого направляются на столь обильный ужин. Так как он знает, однако, что он наказан и не имеет права ничего есть, то он не решается даже во сне сесть за стол и съесть вкусное блюдо, как это делают в сновидениях голодные дети (ср. сновидение о землянике, виденной маленькой Анной).

II. Мне снится однажды, что в окне одного книжного магазина я вижу новый выпуск той серии книг в роскошных переплетах, которые я обычно покупаю (Монографии о художниках, по истории, по вопросам искусства и т.п.). Новая серия называется: ^Знаменитые ораторы (или речи)”, и выпуск первый посвящен доктору Лехеру.

При анализе я удивляюсь, что меня могла заинтересовать слава доктора Лехера, побившего рекорд продолжительности речи во время немецкой обструкции в парламенте. На самом же деле я за несколько дней до сновидения начал психическое лечение нескольких новых пациентов, так что теперь принужден говорить от десяти до одиннадцати часов в сутки. Таким образом, я сам побиваю рекорд продолжительности речи.

III. В другой раз мне снится, что один мой знакомый университетский преподаватель говорит: “Мой сын. Ми-on”. Затем следует диалог из коротких вопросов и ответов. Вслед за этим я вижу себя самого и своих сыновей;

для открытого содержания сновидения отец и сын (профессор М.) являются лишь подставными лицами, скрывающими меня и моего старшего сына. К этому сновидению я вернусь ещё в дальнейшем в силу другой его особенности.

IV. Пример действительно низменных эгоистических чувств, скрывающихся позади забот, обнаруживает следующее сновидение.

Мой друг Отто выглядит очень плохо, у него дурной цвет лица, и глаза как-то странно навыкате.

Коллега Отто мой домашний врач, я ему очень обязан, так как он уже несколько лет следит за здоровьем моих детей и очень успешно их лечит; кроме того, он им делает подарки по каждому малейшему поводу. Накануне сновидения он был у нас, и моя жена заметила, что он устал и плохо выглядит. Ночью я вижу сновидение, которое наделяет его некоторыми признаками базедовой болезни. Тот, кто не следует моим правилам толкования сновидений, истолкует это сновидение в том смысле, что я озабочен здоровьем моего друга и что эта забота реализуется во сне. Это было бы возражением не только против того моего утверждения, будто сновидение представляет собою осуществление желания, но и против другого, что оно доступно лишь эгоистическим интересам и целям. Но тот, кто так истолковывает сновидение, пусть разъяснит мне, почему я предполагаю у Отто наличность базедовой болезни, когда для такого диагноза у меня нет ни малейшего основания. Мой анализ дает, однако, следующий материал, относящийся к эпизоду, имевшему место лет шесть назад. В небольшом обществе, в котором находился, между прочим, и профессор Р., мы ехали ночью по лесу, находящемуся в нескольких часах езды от нашей дачи. Кучер, бывший навеселе, выбросил нас из экипажа, и лишь по счастливой случайности мы все остались невредимыми. Нам пришлось, однако, переночевать в ближайшей гостинице, где известие о постигшем нас несчастье вызвало большое сочувствие. Какой-то господин с весьма отчетливыми признаками базедовой болезни — впрочем, у него был только коричневый цвет кожи и глаза навыкате;

струмы, как и в сновидении, не было — предложил свои услуги и спросил, не может ли он чем-нибудь быть нам полезен. Профессор Р. по своей обычной манере ответил: “Разве только тем, что вы мне одолжите ночную сорочку”. На это благородный человек сказал: “К сожалению, этим я вам служить не могу”, — и ушел.

Продолжая анализ, я вспоминаю, что “Базедов” не только фамилия врача, но и одного из известнейших педагогов (в бодрственном состоянии я, однако, не совсем уверен, так ли это). Между тем именно коллегу Отто я просил в случае, если со мною что-нибудь случится, взять на себя заботу о физическом развитии моих детей, особенно же в период зрелости (в связи с этим и ночная сорочка). Наделяя в сновидении коллегу Отто болезненными симптомами вышеупомянутого благородного человека, я хочу, по-видимому, этим сказать: “Если со мною что-нибудь случится, от него дождешься столько же, сколько от того барона Л., несмотря на его любезное предложение”. Эгоистическая тенденция этого сновидения вполне очевидна. Когда доктор Эрнест Джонс в одной своей научной лекции в Америке говорил об эгоизме в сновидениях, какая-то ученая дама восстала против такого, якобы ненаучного, обобщения и заявила, что автор может судить лишь только по сновидениям австрийцев и не имеет права возводить такого обвинения на сновидения американцев. Она лично может гарантировать, что её сновидения все строго альтруистичны.

Где же, однако, здесь осуществление желания? Конечно, не в мести коллеге Отто, которому действительно, кажется, суждено играть незавидную роль в моих сновидениях; осуществление желания заключается совершенно в ином. Заменяя коллегу Отто в сновидении вышеупомянутым благородным человеком, я в то же время отождествляю свою собственную персону с другим человеком, а именно с профессором Р., так как я требую от Отто того же, что по другому поводу потребовал профессор Р. от барона Л. Тут-то и разрешение загадки. Профессор Р. аналогично мне сделал свою карьеру помимо университета и лишь в пожилом возрасте получил давно заслуженное им звание. Таким образом, я снова хочу стать профессором. Даже это “в пожилом возрасте” представляет собою осуществление желания, так как означает, что я проживу достаточно долго, чтобы самому позаботиться о развитии своих детей в период зрелости.

а) Сновидение об экзамене. Каждый, кому приходилось держать экзамен на аттестат зрелости, жалуется на упорство, с которым его преследует сновидение, будто он провалился на экзамене, остался на второй год и так далее Для обладателя академического диплома это типическое сновидение заменяется другим: ему снится, будто он держит экзамены и даже во сне тщетно восстает против них, говоря” что он уже давно практикует, состоит приват-доцентом или находится на службе. Все это — неизгладимые воспоминания о наказаниях, которые мы претерпеваем в детстве за совершенные проступки и которые пробудились в нашей душе в связи с двумя узловыми пунктами наших учебных занятий, с “dies irae, dies ilia72” строгих экзаменов. “Боязнь экзаменов” у невротиков также находит свое подкрепление в этом детском страхе. Мы вышли из детского возраста, и нас не касаются уже больше родители, воспитатели и учителя, которые нас наказывали; неумолимая причинная связь жизни взяла на себя наше дальнейшее воспитание, и нам снятся гимназические или университетские экзамены (а кто из нас тогда не трусил, даже будучи уверен в себе) каждый раз, когда мы боимся, что какое-нибудь дело нам не удастся, потому что мы в чем-нибудь провинились и не сделали так, как нужно, — всякий раз, как мы чувствуем на себе гнет ответственности.

Дальнейшим разъяснением сновидений об экзаменах я обязан замечанию одного сведущего коллеги, который однажды в научной беседе подчеркнул то обстоятельство, что сновидение об экзамене наблюдается лишь у людей, которые выдержали этот экзамен, и никогда у тех, которые на нем провалились. Сновидение об экзамене, сопровождающееся страхом и наблюдающееся, как это неоднократно подтверждено, лишь тогда, когда субъекту предстоит на следующий день ответственный поступок или возможность какого-нибудь постыдного фиаско, избирает своим материалом какой-нибудь эпизод из прошлого, при котором наш страх оказался неосновательным и был опровергнут успешным результатом. Это действительно чрезвычайно яркий пример непонимания сновидения со стороны бодрствующей инстанции. Возражение, приводимое обычно с негодованием: но я ведь уже доктор и так далее, — представляет собою в действительности утешение, которое приносит с собою сновидение и которое должно было бы гласить: не бойся завтрашнего дня; подумай о том, как ты боялся выпускного экзамена и все-таки ведь его выдержал. Теперь же ты уже доктор и так далее Страх же, который мы относим за счет сновидения, происходит из дневных остатков73.

Проверки этого объяснения, произведенные как на мне самом, так и на других, хотя и не очень многочисленные, подтвердили справедливость его. Так, например, будучи студентом, я провалился на экзамене судебной медицины; эпизод этот никогда мне не снился, между тем как сновидение часто рисует мне экзамены по ботанике, зоологии и химии; на эти экзамены я шел с вполне обоснованной боязнью провала, но благодаря благосклонности судьбы или экзаменатора все их выдерживал. В сновидениях о выпускных экзаменах в гимназии мне постоянно снится экзамен по истории, который я блестяще выдержал, хотя, правда, только потому, что мой симпатичный преподаватель — одноглазый участник сновидения — заметил, что на билете, который я вынул и возвратил ему, я поспешил ногтем отметить средний из трех вопросов, который тем самым просил мне не задавать. Один из моих пациентов, отказавшийся держать экзамены на аттестат зрелости и сдавший их впоследствии, провалился затем на экзамене на офицерский чин и не мог поэтому стать офицером; он сообщил мне, что ему очень часто снится гимназический экзамен, офицерский же никогда.

Сновидения об экзаменах представляют для толкования ту же трудность, на которую я прежде указал как на трудность, характерную для большинства типичных сновидений. Ассоциативный материал, доставляемый в наше распоряжение сновидящим, лишь в редких случаях бывает достаточным для толкования. Лучшее понимание таких сновидений должно быть создано на большем ряде примеров. Недавно я твердо убедился в том, что фраза “Ты ведь уже доктор и т.п.” скрывает в себе не только утешение, но и упрек. Последний гласит: “Ты теперь настолько уже взрослый, имеешь такой жизненный опыт, и тем не менее делаешь такие глупости, как ребенок”. Эта смесь самокритики и утешения соответствует скрытому содержанию сновидения об экзамене. Тогда нет ничего удивительного в том, что эти упреки по поводу — “глупостей” и “ребячества” относятся в последних анализированных примерах к повторению половых актов, сопровождающихся сопротивлением со стороны партнера74.

Вышеупомянутый коллега (доктор Штекель из Вены) обращает внимание на двусмысленность слова “зрелость”; он наблюдал якобы, что сновидения об экзамене на аттестат зрелости бывают очень часто, когда на следующий день предстоит сексуальное “испытание”. Один немецкий коллега возразил на это — по-видимому, вполне справедливо — что на немецком языке эти экзамены носят другое название — Abiturium — и что поэтому наличность двойного смысла в нем утверждать невозможно.

Благодаря аналогичному впечатлению сновидение об опоздании на поезд может быть отнесено к этой же группе. Толкование его подтверждает эту мысль. Сновидения эти заключают в себе утешение в испытываемом во сне страхе: боязни умереть. “Отъезд” — один из наиболее употребительных и понятных символов смерти. Сновидение утешает нас: “Будь спокоен, ты не умрешь (не уедешь)”, — все равно как сновидение об экзаменах:

“Не бойся, ты не провалишься”. Трудность понимания обоих этих видов сновидений объясняется тем, что ощущение страха связано именно с выражением утешения. Относительно символов смерти Штекель говорит подробно в своей новой книге “Язык сновидений”.

Смысл сновидений, связанных с зубной болью, которые я имел случай отчасти анализировать у своих пациентов, долгое время казался мне загадочным, так как, к моему удивлению, я при толковании их постоянно наталкивался на всевозможные препятствия.

Наконец, я категорически убедился в том, что побудительную силу этим сновидениям дают у мужчин она-нистические наклонности периода зрелости. Я подвергну анализу два таких сновидения. Оба сообщены мне одним и тем же лицом, молодым человеком, с резко выраженной, хотя и подавленной гомосексуальной склонностью.

Первое сновидение: “0н находится в опере и слушает “Фиделио”; сидит в партере подле Л., который ему очень симпатичен и дружбы с которым он уже давно добивался. Неожиданно он пролетает над партером, долетает до лож, засовывает палец в рот и вырывает себе два зуба”.

Полет он сам описывает таким образом, будто его “бросили в воздух”. Так как это очевидно обусловлено впечатлением от виденной оперы, то сюда относятся слова поэта:

Кто овладел прекрасною девою”.

Но “овладение прекрасною девою” не образует желания моего пациента. К нему подходят скорее две другие строчки:

“Кому на долю счастливый жребий выпал быть другом друга своего…”

Здесь непереводимое созвучие. Субъекту снилось, что его “бросили в воздух”. “Wurf” в стихотворении обозначает: во-первых, по созвучию “бросок”, во-вторых, в переносном смысле “жребий, удачу”.

Сновидение и содержит в себе этот “Wurf”, который не является, однако, только осуществлением желания. Позади него скрывается и та неприятная мысль, что благодаря своим домогательствам дружбы он не раз уже “выбрасывался за двери”, и боязнь, что его снова постигнет та же участь. Сюда присоединяется и признание спящего, что однажды после такой неудачи он от тоски по “другу” дважды подряд онанировал.

Другое сновидение: “Вместо меня его лечат два известных профессора. Один делает что-то с его пенисом; он боится операции. Другой же ударяет его чем-то тяжелым в рот, так что он теряет один или два зуба. Он привязан четырьмя шелковыми платками”.

Сексуальный смысл этого сновидения очевиден. Шелковые платки соответствуют идентификации с одним знакомым гомосексуалом. Спящий, никогда не имевший коитуса и никогда не искавший в действительности полового сближения с мужчиной, представляет себе половое сношение по образцу знакомой ему мастурбации.

Я полагаю, что другие различные модификации типических сновидений о зубной боли, например, когда другой человек вырывает у спящего зуб и так далее, могут быть истолкованы аналогичным образом. Непонятно, однако, каким образом раздражение, вызываемое зубной болью, скрывает за собой вышеупомянутый смысл. Я обращаю здесь внимание на столь частое “перенесение снизу вверх”, которое наблюдается при оттеснении сексуальных элементов и при помощи которого при истерии могут реализовываться на различных частях тела ощущения, относящиеся к половой сфере. Рот, губы часто символизируют влагалище, “срамные губы”, нос — пенис, волосы на голове — растительность на половых частях и так далее Только одна часть тела не поддается сравнению — зубы, именно это обстоятельство сообщает последним особую пригодность для изображения под влиянием оттеснения сексуальных элементов75.

Я не стану утверждать, что значение элемента онанизма в сновидения, о зубной боли мною всецело выяснено и доказано, хотя я лично в нем нисколько не сомневаюсь.

Ко второй группе типических сновидений относятся те, в которых спящий летает, парит в воздухе, падает и т.п. Что означают эти сновидения? Дать общий ответ на это довольно трудно. Они, как мы увидим сейчас, означают в каждом случае нечто другое — лишь материал ощущений, содержащийся в них, проистекает всегда, из одного и того же источника.

Из данных психоанализа следует заключить, что и эти сновидения воспроизводят впечатления детства, относясь главным образом к тем подвижным играм, которые так нравятся детям. Как часто близкие заставляют детей “летать”, подымая их на руки и бегая с ними по комнате, или же симулируют для них “падение”, сажая их на колени и неожиданно вытягивая ноги. Дети смеются при этом и постоянно просят продолжить игру, особенно, если с нею связан небольшой страх и головокружение. Эти игры повторяются затем через много лет в сновидениях с той только разницей, что взрослые здесь не держатся ни за что руками, а свободно парят в воздухе и действительно падают. Любовь всех маленьких детей к таким играм, а также и к качанию на качелях общеизвестна: видя затем гимнастические и акробатические упражнения, в цирке, дети живо вспоминают об играх своего раннего детства. У многих мальчиков истерические припадки состоят лишь в воспроизведении таких упражнений производимых ими с большим искусством. Нередко при этих самих по себе невинных играх пробуждаются и сексуальные ощущения. Один молодой, вполне здоровый коллега сообщает мне: Я знаю по собственному опыту, что прежде, качаясь на качелях, особенно в момент отлетания назад, я испытывал своеобразное ощущение в половой сфере, которое хотя и не было приятным, однако, должно быть названо все же сладострастным”.

От своих пациентов я часто слышал, что первые эрекции, сопровождавшиеся приятным чувством, наблюдались ими при лазании на деревья.

Из психоанализов явствует, что очень часто первые проблески сексуального чувства появляются при беготне, возне и драке детей. Сновидения о летании, падении, головокружении и т.п., воспроизводящие такие впечатления детства, превращают приятное чувство, связанное с ними, в ощущение страха. Но ведь почти все матери знают, что игры эти очень часто кончаются для детей слезами.

Ввиду вышеизложенного я имею полное основание отклонить утверждение, будто наше осязание во время сна, ощущение от движения наших легких и т. п, вызывают сновидения о летании и падении. Я полагаю, что сами эти ощущения воспроизводятся благодаря воспоминанию, к которому относится сновидение, то есть, что они служат содержанием последнего, а не его источником.

Этот однообразный и проистекающий из одного и того же источника материал служит для воплощения самых разнообразных мыслей, скрывающихся за сновидением. Одной из моих пациенток снилось, что она летает над улицей, не касаясь земли. Она была очень низкого роста и боялась всегда испортить свою репутацию, что, по её мнению, было неизбежно при общении с чужими людьми. Ее сновидения осуществляли оба эти желания, поднимая её с земли и заставляя парить в воздухе вдали от людей. У другой моей пациентки сновидение о летании означало другое желание, которое часто она выражала словами: “Ах, если бы я была птицей”. Другие ночью становятся часто ангелами, так как страдают от того, что никто не называет их этим именем. Близкая связь летания с представлением о птице объясняет то, что сновидение о летании у мужчины имеет зачастую грубо чувственное значение. Мы нисколько не удивимся поэтому, если услышим, что мужчины в таком сновидении очень часто гордятся своим умственным ав-горитетом.

Д-р П. Федерн (Вена) высказал интересное предположение, что большая часть сновидений о летании имеет связь с представлением об эрекции, так как удивительное и постоянно занимавшее человеческую фантазию явление эрекции вызывает представление об исчезновении силы тяжести. (Ср. крылатых фаллосов древности)76.

Сновидения о падении носят большей частью харак-гер страха. Их толкование у женщин не встречает никаких трудностей, так как они почти всегда символизируют собою “падение”, являющееся выражением того, что женщина поддается эротическому искушению. Детских источников сновидений о падении мы ещё не касались; почти все дети падают — их поднимают и ласкают: когда они ночью выпадают из постельки, няньки их тотчас же подымают и заботливо укладывают обратно.

Лица, которым часто снится, что они плавают, с наслаждением рассекают волны и т.п., обычно страдали в детстве ночным недержанием и воспроизводят в сновидении приятное чувство, от которого они уже давно научились отказываться. Какие элементы содержатся в этих сновидениях, мы увидим ниже.

Толкование сновидений о пожаре имеет связь с запрещением детям “играть с огнем”. В основе их лежит также воспоминание о ночном недержании детского периода. В “Отрывке анализа истерии” (1905) я дал полный анализ и синтез такого сновидения о пожаре в связи с историей болезни моей пациентки и показал, для образования каких впечатлений более зрелого возраста пригоден этот материал детства.

Можно было бы привести ещё целый ряд типических сновидений, если разуметь под ними наличие частого повторения одного и того же явного содержания их у различных субъектов: так, например, сновидения о прохождении по узким улицам, о бегстве через анфиладу комнат, сновидения о ночных разбойниках, о преследовании диких животных или об угрозах ножами, кинжалами, копьями; два последних вида характерны для страдающих фобиями. Анализ таких сновидений дает чрезвычайно интересные результаты, но он завел бы нас слишком далеко, и я ограничусь поэтому лишь двумя замечаниями, которые, однако, относятся к типическим сновидениям.

1. Чем больше занимаешься толкованием сновидений, тем больше убеждаешься в том, что большинство сновидений взрослых имеет в основе своей сексуальный характер и дает выражение эротическим желаниям. В этом может убедиться, однако, лишь тот, кто действительно анализирует сновидения, то есть от явного содержания последних переходит к скрывающимся за ним мыслями: явное содержание никогда не раскроет сексуального характера сновидения. Обстоятельство это не содержит в себе ничего удивительного, а находится в полном согласии с нашими принципами теории сновидения. Никакие другие инстинкты со времени детства не претерпевают такого гнета, как сексуальное влечение во всех своих многочисленных составных частях;

ни один инстинкт не порождает столько многочисленных бессознательных желаний, которые в состоянии сна способны вызывать сновидение. Ср. мои “Три очерка сексуальной теории”. 1910 г. II издание. (Вновь опубокованы в сб.: 3. Фрейд “Психология бессознательного”, М.: Просвещение, 1990). При толковании сновидений нельзя упускать из виду этого значения сексуальных комплексов, хотя и не следует приписывать ям исключительную роль.

Подробный анализ многих сновидений показывает, что они могут быть истолкованы даже бисексуально:

они допускают ещё и особое толкование, в котором осуществляются гомосексуальные влечения, противоречащие нормальному половому инстинкту спящего субъекта. То, однако, что все сновидения без исключения должны быть истолкованы в бисексуальном смысле, как это делает В. Штекель77 (“Язык сновидения” 1911 г.) и А. Адлер78 (“Психический гермафродитизм в жизни и неврозе” в “Fortschritte der Medizin” 1910 г. № 16 и другие работы в “Zentralblatt fur Psychoanalyse” 1910 — 1911 гг.), представляется именно столь же бездоказательным, сколь и невероятным обобщением. Как же в таком случае обстояло бы дело с многочисленными сновидениями, в которых осуществляются не эротические — в широком смысле — потребности, а другие, как, например, голод, жажда, стремление к удобству и так далее В равной мере и другое утверждение, будто позади каждого сновидения скрывается страх смерти (Штекель), будто каждое сновидение обнаруживает “переход от женской к мужской линии” (Адлер), — преступает, на мой взгляд, все пределы вероятного в толковании сновидений.

То, что на первый взгляд невинные сновидения дают выражения грубым эротическим желаниям, мы видели уже выше и могли бы теперь подтвердить многочисленными новыми примерами. Но и многие, по-видимому, безразличные сновидения, в которых никоим образом нельзя подметить ничего особенного, сводятся часто при анализе к несомненным сексуальным желаниям самого неожиданного свойства.

Кто до толкования мог бы предугадать наличие сексуального влечения в следующем сновидении? Субъект сообщает:

“Между двумя дворцами стоит, маленький домик;

ворота его на запоре. Жена ведет меня по улице, подводит к домику, толкает дверь, и я быстро вхожу на двор, несколько поднимающийся в гору”.

Кто имеет известную опытность в толковании сновидений, тот сейчас же увидит в проникновении в тесные помещения и в открывании запертых дверей наиболее употребительную сексуальную символику и с легкостью истолкует это сновидение как изображение попытки coitus'а a posteriori79. Узкий двор, подымающийся в гору, несомненно, влагалище, помощь, оказываемая женой в сновидении, указывает на то, что в действительности лишь уважение к жене послужило препятствием к осуществлению такой попытки; полученная справка говорит, что накануне сновидения в дом спящего поступила молодая служанка, произведшая на него выгодное впечатление и вызвавшая в нем мысль, что она, наверное, не отклоняла бы такого предложения. Маленький дом между двумя дворцами взят из воспоминаний о Праге и тоже в свою очередь указывает на служанку, которая родом именно из этого города.

Если я убеждаю своих пациентов в частом наличии у них “эдиповых” сновидений о связи со своей собственной матерью, то я слышу постоянно от них: я не могу припомнить ни одного такого сновидения. Вслед за этим тотчас же, однако, всплывает воспоминание о другом смутном и безразличном сновидении, часто у них повторяющемся; анализ показывает, что это сновидение аналогичного содержания. Я утверждаю, что замаскированные сновидения о связи с матерью неизмеримо более часты, нежели явные и очевидные. Типический пример такого замаскированного сновидения я опубликовал в № 1 ^Zentralblatt'a”. Другой пример вместе с подробным анализом приводит О. Ранк в № 4. Древним было, впрочем, не чуждо и символическое толкование такого явного сновидения. Ср. О. Ранк (106, с. 534): “Так, Юлий Цезарь сообщает о том, что ему снилась половая связь с матерью; толкователь сновидений увидел в этой предсказание того, что он овладеет землею (матерью-землею). Столь же известно и изречение оракула, данное им Тарквинием (80): тому из них достанется господство над Римом, кто первый поцелует мать (osculum matri fulerit), что казалось Бруту указанием ва мать-землю (terrain osculo contigit, scilicet guod ea commuia mater omnium mortalium esset. Livins. I, LXI).

Эти мифы и толкования указывают на вполне правильный психологический вывод. Я убедился в том, однако, что лица, которых почему-то выделяла в детстве мать, обнаруживают в последующей жизни ту особую самоуверенность и тот непоколебимый оптимизм, который нередко кажется геройским и действительно создает этим субъектам успех в жизни.

Бывают сновидения о местностях и ландшафтах, о которых спящий ещё в самом сновидении утверждает категорически: “Там я уже был когда-то!” Эта местность всегда — половая сфера матери; и, удивительно, ни об одном месте человек не может с такой уверенностью утверждать, что он был там, как именно об этом.

В основе большого числа сновидений, сопряженных обычно с чувством страха и имеющих своим содержанием прохождение по узким улицам и плавание в воде, лежат мысли об утробной жизни, о пребывании в утробе матери и об акте рождения. Я приведу здесь сновидение одного молодого человека, который в воображении пользуется пребыванием в материнской утробе для наблюдения за коитусом родителей:

“0н находится в глубокой шахте: в ней окно, как в Земмерингском туннеле. Через это окно он видит сначала какой-то пустой ландшафт, но вслед за ним сам составляет в своем воображении картину, которая и заполняет пустоту. Картина изображает собою пашню, взрыхляемую плугом. Он идет дальше, видит раскрытую книгу по педагогике… и удивляется, что она уделяет такое внимание сексуальному чувству (ребенка). При этом он вспоминает обо мне” 81.

Другое сновидение принадлежит моей пациентке; оно сослужило особую службу для её дальнейшего лечения.

“Она живет на даче; однажды ночью она бросается в темную воду озера в том месте, где бледная луна отражается на гладкой поверхности”.

Сновидения этого рода — сновидения о родах; смысл их становится ясным, если факт, содержащийся в ясном содержании их, превратить в его противоположность, то есть вместо “броситься в воду” — “выйти из воды”, иначе говоря, родиться. Что же, однако, означает “родиться” в той местности, где она живет на даче? Я спрашиваю её, и она, не колеблясь, отвечает: “Разве лечение не переродило меня?” Таким образом сновидение это содержит в себе предложение продолжить лечение и на даче, то есть посещать её и там; оно содержит, быть может, также и довольно неясный намек на желание самой стать матерью. Значение фантазий и бессознательных мыслей о пребывании в материнской утробе изучено мною во всей полноте лишь недавно. Все они содержат как разъяснения боязни людей быть похороненными заживо82, так и глубокое бессознательное обоснование веры в загробную жизнь, которая представляет собою лишь продолжение в будущем загадочной жизни до рождения. Акт рождения, впрочем, лишь первое ощущение страха, а вместе с тем и источник такого ощущения.

Другое сновидение о родах вместе с его толкованием я заимствую из книги Джонса (95): “Она стояла на берегу моря и следила за маленьким мальчиком, по-видимому её сыном, который плескался в воде. Он зашел в воду так далеко, что она совсем покрыла его, и она видела теперь лишь его голову, которая двигалась взад и вперед по поверхности воды. Неожиданно картина эта превратилась в переполненный народом зал отеля. Муж её уходит, и она “вступает в разговор” с каким-то чужим господином”.

Вторая половина сновидения оказалась при анализе не чем иным, как уходом от мужа и вступлением в связь с третьим лицом. Первая же часть сновидения — очевидная фантазия о родах. В сновидениях, как и в мифологии, выход ребенка из зародышевых вод изображается обычно при помощи обратного превращения: вхождения ребенка в воду; наряду с многими другими, хорошими примерами служат мифы о рождении Адониса, Озириса, Моисея и Вакха. Движения головы ребенка в воде напоминают тотчас же пациентке ощущение движений ребенка, испытанное ею во время её единственной беременности.

Вторая половина сновидения дает, таким образом, выражение мыслям, связанным с уходом из дома; последний лежит в основе второй половины. Первая половина соответствует скрытому содержанию второй. Помимо вышеупомянутого обратного превращения в обоих частях сновидения имеют место и другие превращения. В первой половине ребенок идет в воду и двигает там головою. В представлении, лежащем в основе сновидения, имеются сначала движения ребенка, а затем уже выход его из вод (двойное превращение). Во второй половине муж оставляет ее; в действительности же она покидает мужа.

Другое сновидение о родах сообщает Абрагам (79)83.

Молодой женщине, ожидающей разрешения от бремени, снится: “Из одного места в полу в комнате ведет темный канал прямо в воду (родовой путь — зародышевые воды). Она поднимает люк в полу, и тотчас же появляется существо в косматой шубе, напоминающее тюленя. Существо оказывается младшим братом спящей, к которому она с детства питала материнскую любовь”.

К сновидениям о родах относятся и сновидения о “спасении”. Спасение, особенно же спасение из воды, равнозначно рождению, если оно снится женщине; оно имеет, однако, другой смысл, если снится мужчине. (См. такое сновидение у Пфистера: “Случай психоаналитических душевных забот и душевного исцеления”. 1909 г.) — О символе “спасение” ср. мою статью: “Грядущие шансы психоаналитической терапии”. “Zentralblatt fiir Psychoanalyse” № 1, 1910 г. А также “Психология половой жизни” — “Jahrbuch Bleuler-Frend “, т. II, 1910 г.)

Разбойники, ночные громилы и привидения, которых обычно боятся перед засыпанием, проистекают из одного и того же детского воспоминания. Это лица, будившие ребенка от сна, чтобы посмотреть, не испачкал ли он постели и где он во сне держит руки. При анализе нескольких таких сновидений мне удалось установить личность ночных посетителей. Разбойником был всегда отец, привидениями же большей частью женщины в белых ночных одеяниях.

II. Ознакомившись с богатым применением символики при образовании сновидений, мы должны задаться вопросом, не обладает ли большинство этих символов одним и тем же раз и навсегда установленным значением, — другими словами, мы испытываем искушение составить своего рода “сонник” нового типа. При этом следует заметить, что эта символика относится не к самим сновидениям, а к бессознательным представлениям народа и может быть констатирована гораздо полнее в фольклоре, мифах, сагах, языке, пословицах и поговорках. Ср. работы Блейлера и его цюрихских учеников Медера, Абрагама и других о символике, а также авторов, не врачей, на которых они ссылаются (Клейнпауль и другие).

Сновидение пользуется этой символикой для замаскированного образования скрытых за ним мыслей. Среди этих символов имеется очень много, означающих постоянно или почти постоянно одно и то же. Необходимо только принять во внимание своеобразную пластичность психического материала. Символ может проявиться в сновидении не в символической форме, а в своем истинном значении; в другой раз спящий на основании своего индивидуального материала воспоминаний может в качестве символа воспользоваться чем угодно. Кроме того, и наиболее употребительные сексуальные символы вовсе не всегда содержат в себе один смысл.

Упомянув об этом, перечислю эти наиболее употребительные символы: король и королева изображают большею частью родителей спящего; принц или принцесса — его самого. Все продолговатые предметы, палки, трости, деревья, зонты (аналогия с эрекцией!), все длинные и острые орудия: ножи, кинжалы, пики служат для изображения мужского полового органа. Употребительным, хотя и малопонятным символом его служит также пилка для ногтей.

Коробки, жестянки, ящики, шкафы, печки соответствуют половой сфере женщины. Комнаты в сновидениях по большей части — женщины (по-нем. созвучие:

“Zimmer” и “Frauenzimmer”). Определения “закрытые” или “открытые”, очевидно, относятся сюда же. — Сновидение, в котором спящий спасается через анфиладу комнат, изображает публичный дом. — Лестницы, подъем по ним и схождение — символическое изображение коитуса84. — Голые стены, по которым карабкается спящий, фасады домов, с которых он — зачастую со страхом — спускается, соответствуют телу человека в стоячем положении и воспроизводят в сновидении, по всей вероятности, карабканье детей по телу родителей. “Гладкие” стены — мужчины; за “выступы” домов спящий нередко цепляется. — Столы — по большей части женщины; по всей вероятности, вследствие контраста их ровной поверхности с рельефностью женского тела. Так как “стол и постель” — необходимые атрибуты брака, то в сновидении первый нередко заменяет вторую и переносит иногда комплекс сексуальных представлений на комплекс “еды”. — Из предметов одежды женская шляпа изображает почти всегда половые органы мужчины. В сновидениях мужчин галстук служит зачастую символом пениса, не только потому, что он имеет продолговатую форму, “свешивается” и служит характерным атрибутом мужчины, но и потому, что галстук можно выбрать себе любой, по желанию, — свобода, совершенно недопустимая относительно истинного значения этого символа. Лица, пользующиеся этим символом в сновидении, имеют обычно целую коллекцию галстуков и очень часто их меняют85. — Все сложные машины и аппараты в сновидениях большей частью половые органы, в изображении которых символика сновидения вообще чрезвычайно изобретательна. В равной мере сюда же следует отнести многие ландшафты, особенно такие, где имеются мосты или горы, поросшие лесом. Наконец, и различные непонятные новые словообразования могут оказаться соединением нескольких слов, относящихся к половой жизни. — Возня с маленьким ребенком, физическое наказание его служат обычно изображением онанистического акта. — Целый ряд других, правда, ещё недостаточно проверенных символов приводит Штекель (114), иллюстрируя их примерами. Правая и левая стороны должны быть истолкованы, по его мнению, в этическом смысле. Правая дорога означает всегда путь праведника, левая — путь преступника. Таким образом, первая может изображать гомосексуальность, извращенность, — вторая же брак, сношение с проституткой и пр. Все зависит, конечно, от индивидуально-моральной точки зрения спящего (с. 466). Родственники в сновидении играют большею частью роль половых частей (с. 473). Невозможность догнать экипаж представляется Штекелю сожалением о невозможности сгладить разницу в возрасте. Багаж, с которым приходится путешествовать, представляет собою греховное бремя, которое тяготит человека. Цифрам и числам, наблюдаемым часто в сновидениях, Штекель приписывает тоже вполне определенные символические значения, хотя это мало доказательно и не поддается такому широкому обобщению, в отдельных случаях, однако, такое толкование может оказаться действительно правильным. В недавно опубликованной книге Б. Штекеля “Язык сновидения”, которой я не мог воспользоваться, имеется (с. 72) список наиболее употребительных сексуальных символов, который должен служить доказательством того, что все сексуальные символы употребляются в бисексуальном смысле. “Нет ни одного символа, который — поскольку это хоть отчасти позволяет фантазия — не мог бы быть применен и в мужском, и в женском значении!” Это “поскольку” в значительной степени ограничивает утверждение Штекеля, так как именно фантазия далеко не всегда позволяет это. Я считаю, однако, нужным присовокупить, что, по моему мнению, утверждение Штекеля должно отступить на дальний план перед признанием огромного разнообразия. Помимо символов, которые столь же часто изображают мужские половые органы, как и женские, есть много таких, которые относятся преимущественно или почти исключительно к одному полу, и таких, из значений которых известно только мужское или только женское. Пользоваться продолговатыми предметами в качестве символов женских половых органов и полыми (ящика-ди, коробками и т.п.) в качестве символов мужских — фантазия не позволяет.

Не подлежит сомнению, что склонность сновидения и бессознательной фантазии пользоваться сексуальными символами в бисексуальном смысле обнаруживает архаический характер, так как детству различие полов остается неизвестным и оно приписывает обоим полам одни и те же половые органы.

Этих, во многих отношениях не исчерпывающих указаний, достаточно для дальнейших подробных и тщательных наблюдений. При всем различии понимания Шернером символики сновидения с только что развитым мною, я все же должен заметить, что Шернер (58) должен быть признан первым, открывшим эту символику, и что данным психоанализа удалось восстановить заслуги его сочинения, появившегося полвека назад и сочтенного плодом досужей фантазии.

Я приведу здесь лишь несколько примеров применения сновидениями таких символов; примеры эти должны показать, как невозможно истолковать сновидение, отрекаясь от учения о символике, и как настойчиво выдвигается она на первый план в огромном большинстве случаев.

1. Шляпа, как символ мужчины (мужского полового органа). Из “Очерков толкования сновидений”, “Zentralblatt fiir Psychoanalyse”, I, № 5/6, 1911. (Отрывок сновидения молодой женщины, страдающей агорафобией.)

“Я иду летом гулять по улице. На мне шляпа странной формы: тулья выгнута вверх, а поля свешиваются вниз, причем одна сторона ниже другой. Я в хорошем, веселом настроении. Встретив нескольких молодых офицеров, я думаю: “Вы ничего мне не можете сделать”.

Так как она не может привести ни одной мысли, соответствующей представлению о шляпе в сновидении, то я говорю ей: “Шляпа, по всей вероятности, мужской половой орган с поднятой средней частью и двумя свешивающимися боковыми”. Я умышленно уклоняюсь от истолкования детали относительно неравной длины обоих полей; хотя как раз такие подробности обычно и указывают путь к толкованию. Я продолжаю: если её муж обладает, таким образом, таким хорошим половым органом, то ей нечего бояться офицеров, между тем как обычно, она, благодаря своей фобии, не решается выходить на улицу одна. Такое разъяснение страха я мог бы ей дать и раньше неоднократно в связи с другим материалом.

Чрезвычайно интересно, как пациентка встречает мое толкование. Она отрицает, что говорила, будто поля шляпы свешиваются вниз. Я, однако, хорошо помню её слова и настаиваю на них. Она молчит и потом решается, наконец, спросить, что означает, если у её мужа одно яичко ниже другого, и у всех ли мужчин это так. Тем самым разъясняется примечательная деталь приснившейся ей шляпы, и все толкование охотно принимается ею.

Шляпа как символ была мне знакома задолго до сообщения этого сновидения. Из других менее прозрачных случаев я убедился, что шляпа может быть символом и женских половых органов.

2. Малютка — половые органы; раздавливание — символ коитуса. (Другое сновидение той же пациентки, страдающей агорафобией).

“Ее мать отсылает её маленькую девочку, чтобы она пошла одна. Потом она идет с матерью по железной дороге и видит, как её дочка идет прямо на рельсы под поезд. Она слышит хруст костей (при этом неприятное чувство, но не ужас). Она смотрит из окна вагона, не видно ли сзади частей, и упрекает мать, что она оставила малютку одну”.

Анализ. Полное толкование этого сновидения дать очень трудно. Оно относится к целому циклу других и может быть истолковало исчерпывающе лишь в связи с ними. Особенно трудно здесь выделить в изолированном виде материал, необходимый для установления символики. Пациентка сама устанавливает соответствие поездки по железной дороге с возвращением из нервной клиники, в руководителя которой она была, разумеется, влюблена. За ней приехала туда мать, на вокзал проводить её приехал врач и привез ей букет цветов; ей было неприятно, что мать была свидетельницей этой любезности. Мать является здесь, таким образом, нарушительницей её любовных стремлений; аналогичную роль она действительно играла в молодости моей пациентки. Дальнейшая мысль относится к дороге. Она оборачивается, не видно ли сзади частей. В сновидении разумеются, конечно, остатки раздавленной девочки. Мысль её идет, однако, в другом направлении. Она вспоминает, что однажды видела отца сзади голым, заговаривает о половых различиях и указывает на то, что у мужчины половые органы видны и сзади, у женщины же нет. В связи с этим она сама истолковывает сновидение в том смысле, что маленькая девочка олицетворяет половые органы, — её же девочка (у неё есть 4-летняя дочка) её собственные половые органы. Она упрекает мать в том, что та требует, чтобы она жила так, как будто у неё вообще нет половых органов, и находит соответствие этому упреку в первой части сновидения: мать отсылает её маленькую девочку, чтобы она пошла одна. В её воображении идти одной по улице означает: не иметь мужчины, не иметь половых сношений (coire — идти вместе), а на это она не способна. По её рассказам, она, будучи ребенком, действительно страдала от ревности матери вследствие явного предпочтения, которое оказывал ей отец. О “маленьком ребенке” как о символе (мужских или женских) половых органов говорил уже Штекелъ, ссылавшийся при этом на общеупотребительные обороты речи. “Очерки толкования сновидений” “Jahrbuch flir psychoa-nalyt. und psychop. Forsch. T. I, 1909, с. 473. Там же (с. 475) сообщается ещё одно сновидение, в котором шляпа с криво сидящим пером посередине символизирует (импотентного) мужчину.

Более глубокое толкование этого сновидения вытекает из другого сновидения той же ночи, в котором она отождествляет себя со своим братом. В детстве у неё был действительно мальчишеский вид, и ей часто говорили, что в ней пропал хороший мальчик. В связи с этой идентификацией становится вполне очевидным, что “маленький ребенок” означает половые органы. Мать грозит ему (ей) кастрацией, которая есть не что иное, как наказание за игру с половым органом; таким образом, идентификация показывает, что она сама в детстве занималась онанизмом, что в памяти её сохранилось только относительно её брата. Знакомство с видом мужских половых органов, впоследствии ею утраченное, относится, согласно данным второго сновидения, к раннему детству. Далее, второе сновидение указывает ещё на детскую сексуальную теорию, будто девочки происходят от мальчиков путем их кастрации.

Отсылание девочки в первом сновидении относится тоже, таким образом, к угрозе кастрацией. Кроме того, она негодует на мать за то, что та не родила её мальчиком.

То, что “раздавливание” символизирует половой акт не явствует из этого сновидения, но подтверждается рядом других источников.

3. Изображение половых органов при помощи зданий, лестниц и шахт. (Сновидение молодого человека.)

“Он идет с отцом по улице, напоминающей Пратер, там большая эстрада с небольшим выступом; к последнему привязан воздушный шар, слабо, однако, надутый; отец спрашивает его, к чему это все; он удивляется, но объясняет ему. Он входит в какой-то двор; на земле лежит большой лист жести. Отец хочет оторвать себе большой кусок, но предварительно оглядывается, нет ли кого-нибудь. Он говорит ему, что нужно сказать только сторожу, тогда можно взять сколько угодно. На этом дворе лестница ведет вниз в шахту, стены которой обиты мягким, все равно как спинка кресла. В конце этой шахты продолговатая платформа, а за ней ещё одна шахта…”

Анализ. Пациент этот принадлежит к чрезвычайно неблагодарному в терапевтическом отношении типу больных, которые до известного пункта анализа не оказывают никакого сопротивления, потом, однако, становятся почти совершенно недоступными. Сновидение это он разъяснил самостоятельно. Эстрада, сказал он, это мои половые органы, воздушный шар перед нею — мой пенис, на вялость которого я имею основания жаловаться. Разбираясь в деталях, можно сказать, что круглая эстрада — седалище (причисляемое детьми обычно к половым органам), а выступ спереди — scrotum86. В сновидении отец спрашивает его, к чему это все, то есть осведомляется о назначении и устройстве половых органов. Очевидно, что тут необходимо предположить, что вопрос задает он отцу, а не наоборот; так как в действительности он отца об этом никогда не расспрашивал, то мысль, лежащая в основе сновидения, должна быть истолкована в виде желания или же должна быть взята в условной форме: “Если бы я стал расспрашивать отца об этих вещах…” С продолжением этой мысли мы ещё встретимся ниже.

Двор, на котором лежит жесть, не должен быть истолкован символически: он изображает попросту двор дома, где находится торговля отца пациента. Из желания сохранить инкогнито последнего я заменяю “жестью” другой металл, которым торгует его отец; это не изменяет нисколько сущности сновидения. Пациент мой вступил в дело отца и был возмущен некоторыми его проделками и махинациями, на которых, главным образом, и основывались его барыши. Таким образом, продолжение вышеприведенной мысли, сказало бы: “(Если бы я его спросил)… он обманул бы меня, как обманывает своих покупателей”. Относительно отрывания, служащего для изображения коммерческой нечестности, пациент мой находит и другое толкование: оно означает мастурбацию. Вполне в порядке вещей, что последняя снова приписывается отцу, как и расспросы в первой части сновидения. Шахту он истолковывает, как символ vagina, ссылаясь на мягкую обивку. Что опускание по лестнице и поднимание изображает собой коитус, я знаю и на основании других источников (ср. “Zentral-blatt fur Psychanalyse”, № 1).

Детали относительно продолговатой платформы в первой шахте и второй шахты он разъясняет биографически. Одно время он имел половые сношения, затем вынужден был прекратить их и теперь при помощи лечения надеется снова их начать. К концу сновидение становится менее отчетливым.

4. Мужские половые органы, символизируемые лицами, и женские — ландшафтами. (Сновидение простой женщины, муж которой служит сторожем. Сообщено Б. Даттнером).

…Кто-то забрался в дом, и она в страхе позвала сторожа. Но тот мирно отправился вместе с громилами в церковь (влагалище), к которой вели несколько ступеней (символ коитуса); позади церкви была гора (лобок), а наверху густой лес (растительность на лобке). На стороже был шлем и ряса (демоны в рясах, по словам специалистов, носят всегда фаллический характер); у него большая рыжая борода. На громилах, мирно шедших с ним, были длинные мешкообразные фартуки (две части мошонки). Из церкви в гору вела дорога. Последняя с обеих сторон поросла травой и кустарником, который становился все гуще и на вершине горы переходил в дремучий лес.

5. Сновидение о лестнице. (Сообщено и истолковано Отто Ранком).

“Я бегу вниз по лестнице за маленькой девочкой, которая что-то мне сделала, и хочу её наказать. Внизу кто-то (взрослая женщина?) задерживает девочку; я хватаю её, но не знаю, бил ли её или нет, так как внезапно попадаю на середину лестницы и имею с девочкой половое сношение (как будто в воздухе). В сущности говоря, это даже не половое сношение: я только касаюсь пенисом её половых частей, причем ясно вижу откинутую назад голову. Во время коитуса я вижу слева от себя (тоже как будто в воздухе) две небольшие картины, изображающие дом, окруженный зеленью. На одной, меньшей, на месте подписи художника имеется мое собственное имя, точно картина предназначена мне в подарок ко дню рождения. Перед картинами висит ещё записка, на которой написано, что можно иметь и более дешевые картины; (затем я вижу себя неясно, точно в постели на верхней площадке лестницы) и просыпаюсь от ощущения влажности, объясняющейся испытанной поллюцией”.

Толкование. Пациент вечером накануне сновидения был в книжном магазине, где рассматривал картины, по сюжету аналогичные с приснившимися ему. Одна из небольших картин ему особенно понравилась, он подошел к ней ближе и прочел имя совершенно незнакомого ему художника.

В тот же вечер он, будучи в одном обществе, слышал об одной служанке, которая хвасталась тем, что зачала своего внебрачного ребенка на лестнице. Он осведомился о деталях этого незаурядного случая и узнал, что служанка отправилась со своим поклонником в дом родителей, там было неудобно, и возбужденный ухаживатель совершил коитус на лестнице.

Таковы впечатления предыдущего дня, чрезвычайно рельефно отразившиеся в сновидении и целиком сохранившиеся в памяти пациента. Столь же отчетливо сохранилось в нем и одно воспоминание детства, также включенное в сновидение. Лестница в последнем похожа на лестницу того дома, где он провел большую часть своего детства и где впервые познакомился сознательно с восторгами половой жизни. На этой лестнице он часто играл и нередко сползал верхом по перилам, причем испытывал половое возбуждение. В сновидении он тоже быстро спускается с лестницы, так быстро, что, по его собственным словам, не чувствует ступеней, а как бы “слетает” вниз. В связи с детским переживанием это начало сновидения изображает, по-видимому, момент сексуального возбуждения. На этой же лестнице в соседней квартире пациент в детстве не раз затевал с соседскими детьми игры, причем аналогичным же образом удовлетворял иногда половые желания.

Зная, на основании сексуально-символических исследований Фрейда (см. Zentralblatt f. Psychoanalyse 1, с, 2 сл.), что лестница и восхождение по ней символизируют почти всегда коитус, мы должны будем признать, что сновидение представляется чрезвычайно прозрачным. Его мораль, как показывает и его результат — поллюция, носит чисто сексуальный характер. В состоянии сна пробуждается сексуальное желание. Оно повышается и приводит к половому акту (изображенному в сновидении хватанием девочки и её увлечением на середину лестницы). До сих пор сновидение носит чисто сексуально-символический характер и неопытному глазу представляется совершенно непонятным. Но повышенному сексуальному возбуждению мало такого символического удовлетворения, которое не нарушило бы спокойствия сна. Возбуждение ведет к оргазму, и вся символика, связанная с представлением о коитусе, оказывается изображением коитуса. — Если Фрейд в качестве одной из причин сексуального характера этого символа (лестницы) указывает на ритмический характер обеих процедур, то наше сновидение служит нагляднейшим примером этого, так как, по категорическому утверждению грезившего, ритмичность полового акта была наиболее рельефным элементом всего сновидения.

Еще несколько слов по поводу обеих картин, которые, помимо их реального значения, имеют и символическое: это явствует уже из того, что грезящий видит две картины, одну побольше, одну поменьше, аналогично двум женщинам, взрослой и девочке. То, что “можно иметь картины и подешевле”, приводит к представлению о проституции.

Смутная заключительная сцена, когда грезящий видит себя в постели на верхней площадке лестницы и ощущает влажность, относится, по всей вероятности, не только к детской мастурбации, но имеет связь с более ранней enuresis nocturna87.

6. Модифицированное сновидение о лестнице.

Одному своему пациенту, воображение которого вращается вокруг матери и которому снится нередко восхождение по лестнице в сопровождении матери, я говорю, что умеренная мастурбация была бы, по всей вероятности, менее вредна ему, чем его вынужденное воздержание. Эти слова вызывают у него следующее сновидение:

“Учитель музыки упрекает его, что он забросил игру на рояля и не играет этюды Мошеля и “Gradus ad Pas-nassum” Клементи88.

Пациент сообщает мне сновидение, замечает, что “Gradus” ведь тоже лестница; и клавиатура, содержащая шкалу.

Можно с уверенностью сказать, что нет ни одного круга представлений, который был бы недоступен изображению сексуальных явлений и желаний.

Я заключаю главу сновидением одного химика, молодого человека, заменившего свои онанистические привычки сношениями с женщиной.

Предварительное сообщение. Накануне сновидения он объяснял одному студенту сущность грильяровской реакции, при которой магнезия при каталитическом действии йода растворяется в чистом эфире. За два дня до этого во время производства этого опыта произошел взрыв, причем рабочий тяжело обжег себе руку.

Сновидение I. Он должен приготовить бромистое соединение фенила и магнезии, причем сам играет роль магнезии. У него странное состояние, он все время говорит вполне правильно: мои ноги растворяются, колени становятся мягкими. Он ощупывает ноги, вынимает их (сам не зная, каким образом) из колбы и говорит: не может быть. Нет, все, все верно. Он просыпается, но не вполне и повторяет про себя сновидение, так как решает передать его мне. Он боится забыть его, находится в чрезвычайно возбужденном состоянии и все время повторяет: “Фенил! Фенил!”

Сновидение II. Он со всей семьей в местечке X. В половине двенадцатого у него свидание с одной дамой, но он просыпается только в половине двенадцатого и говорит себе самому: “Уже поздно, пока я дойду, будет половина первого”. В эту минуту он видит, что вся его семья в сборе и обедает; особенно отчетливо видит он мать и горничную с суповой миской. Он думает: “Ну, раз уж обед, мне уйти не удастся”.

Анализ. Не подлежит сомнению, что и первое сновидение связано с ожидаемым свиданием. Студент, которому он давал разъяснения, очень противный субъект;

он сказал ему: “Это неправильно, потому что магнезии вовсе ещё не было”. — Тот ответил, как будто это его ничуть не касалось: “Пусть будет неправильно”. Этот студент, вероятно, он сам; он так же равнодушен к своему анализу, как тот к синтезу.

С другой стороны, он то, чем производится анализ (синтез). Дело идет об успешности лечения. Ноги в сновидении вызывают воспоминание о вечере накануне сновидения. Он танцевал с одной дамой, на которую у него свои виды, и так крепко прижимал её к себе, что один раз она даже вскрикнула. Прикоснувшись к её ногам, он ощутил её ответное пожатие. В этой ситуации, таким образом, женщина — магнезия в реторте, с которой дело налаживается. По отношению ко мне он женственен, так же девственен по отношению к женщине. Если с женщиной дело наладится, то оно наладится и с лечением. Ощупывание ног и всего тела указывает на онанизм и на усталость предыдущего дня. Свидание было назначено действительно в половине двенадцатого. Его желание проспать этот час и остаться в домашней привычной обстановке (то есть продолжать заниматься онанизмом) соответствует его сопротивлению.



Добавлено: 2004-10-05
Посещений текста: 2920

[ Назад ]





© Павел Гуданец 2004-2019 гг.
 инСайт

При информационной поддержке:
Институт Транспорта и Связи