Эврика! Дом творческих и вдумчивых людей
Добро пожаловать на первый в Латвии мультитематический и межвузовский научный портал!

Сделать стартовой
Добавить в избранное
Контакты
 
   Главная      Эврика      Библиотека      Досуг      Контакты     БДС  

Библиотека : Публикации латвийских ученых : История





© Aivars Stranga. Latvija 20. gadsimtā. Grām.: Sarunas: lekcijas un diskusijas sabiedriskā izglītības fonda “Jaunā akadēmija” vasaras nometnē Gaujienā 1999. gada vasarā. — R.: Jaunā akadēmija, 2000.

© Перевод с латышского: Е. Чернов, 2005.

Айварс Странга

Латвия в XX веке

Каким был этот век — это моя первая тема, о которой я осмелюсь немного поговорить. Какой в этом веке была Латвия, латыши и латвийский народ? Векам, как мы знаем, случается быть длиннее и короче, чем есть на самом деле. Нигде ведь не сказано, что в столетии (по меньшей мере так кажется выдающемуся английскому историку Эрику Хобсбауму) должно быть именно 100 лет. XIX век длился 125 лет. Он начался в 1789 году со знаменательного, но не особо спокойного события — с Великой французской революции, с которой начался век политического либерализма. Великая французская революция положила начало столетию, в котором люди — и женщины, и меньшинства, и евреи — в большой мере получили избирательные права. Это был век капитализма. Это был век, в котором начали доминировать закон и толерантность. Этот век закончился в 1914 году, когда началась Первая Мировая война, и его сменил короткий XX век. Наш век, если так можно выразиться; этот век в его истинном значении длился только с 1914 по 1991 год. Он начался с мировой войны, которая положила конец либерализму и положила начало коммунизму и нацизму, и закончился 1991 годом, когда рухнули последние остатки тоталитаризма в Европе. Значит наш “короткий” XX век был — и это первое, что я предлагаю обсудить, - веком коммунизма и нацизма. Это был век, когда на большей части суши победили не просто террористические режимы — это не было бы странным, так как таких режимов в истории было множество, - а победили режимы, которые предложили людям кое-что ужасающее, но в то же время — увлекательное и интересное. Они предложили людям утопию. Утопию, как построить новый мир, свободный от разногласий, свободный от различных проблем. Что можно создать нового человека. И, — что было самым интересным и опасным, — что созиданием этого нового мира можно оправдать любое преступление. Любое преступление для создания нового мира, нового человека — даже если это преступление требует уничтожения классов (буржуев) или уничтожения целых наций (евреев) — оправданно, так как после него возникнет какой-нибудь тысячелетний рейх или какой-нибудь мир, в котором мы все будем счастливы.

Эта утопия была очень притягательна и увлекательна. Миллионы людей доверились ей, и мой первый вопрос таков: кем были мы — Латвия, латвийские жители — с точки зрения этого века? Если это был век тоталитаризма, то каково было наше отношение к великим утопиям этого века?

Вторым определением этого века могло бы быть таким — это был век Германии. Самый критический вопрос этого века был вопрос Германии. Великий английский историк Алан Тейлор как-то раз сказал: “Германия либо у ваших ног, когда она слаба, или у вашего горла, когда она сильна. Германия никогда не находится где-то посредине”. В XX веке Германия была у нашего горла два раза. Германия, стремящаяся к господству в Европе, начала Первую Мировую войну. Эта война погубила красивую довоенную эпоху; также и тех, кто здесь правил. Однако в результате этой вызванной немцами войны рухнули три империи — Российская, Австро-Венгерская и Германская — и Латвия на 20 лет стала свободной. Значит, век Германии не только погубил красивую, существовавшую до Первой Мировой войны эпоху. Он дал Латвии свободу.

Но именно потому, что Германия была разгромлена в Первой Мировой войне, немцы никогда не смирились с этим, и последствиями стали приход Гитлера к власти (1933 г.) и 1939 год, когда Германия поделила Восточную Европу на сферы влияния, отдала нас Сталину, и опять в контексте века Германии мы потеряли свою независимость. Именно в этом веке Германия спланировала и осуществила самое большое преступление, которое когда-либо случалось в Европе, - были уничтожены 6 миллионов евреев. Кем были мы по отношению к этому преступлению? Участниками? Или мы были жертвами, как и евреи? Или мы стояли в сторонке и наблюдали за тем, как убивают невинных людей, которые жили 400 лет рядом с нами? Однако по окончании этого века вопрос Германии — это вопрос нашего будущего. Что представляет из себя Германия в наши дни? Как далеко простираются интересы Германии? Хочет ли Германия видеть Прибалтику в Европейском союзе и НАТО? Считает ли Германия, что Европа объединится тогда, когда т.н. Mitteleuropa (Центральная Европа) будет в составе ЕС и НАТО, когда в НАТО будут Венгрия, Польша и Чехия? Как далеко в настоящее время простираются демократические интересы Германии? В первой половине столетия мы боялись, что Германия стоит у “нашего горла”, но может ли теперь быть все наоборот, - что Германия нами не интересуется?

Третьим названием века могло бы быть таким — и это особенно пропагандируют левые западные историки и политологи, но под левыми я не подразумеваю коммунистов — что это было эпохой столкновения капитализма и социализма. Что это был век, в котором с одной стороны боролись представления старого капитализма о том, что человек должен сам о себе заботиться, что движущая сила общества — это свободная предпринимательская деятельность, инновации, изобретения, свободный рынок и даже борьба за выживание. Но левые говорили: нет — государство должно о нас заботиться с рождения и до смерти, государство само должно заниматься хозяйством, доминирующим должен быть коллективизм, а не индивидуализм.

Четвертым названием могло бы быть определение, что, в конце концов, накануне XXI века, мы все же можем сказать, что XX век был эпохой окончательной победы либерализма, что после унижений и поражений в 30-40-е годы, когда либерализм в Европе сохранился только в двух странах — Англии и Франции, - все же победила система либеральных ценностей. У нас парламентская демократия, у нас, хоть и формально, национальная толерантность, власть закона. На большей части мира правит капитализм, более-менее социально ответственный. Может быть, это был век либерализма? Кем была Латвия в эту эпоху?

Заканчивая данное введение о том, каким был этот век — веком Германии, веком тоталитаризма, веком столкновения капитализма и социализма или веком либерализма, - я все же советую продумать одну великую мысль, которую высказал человек, родившийся в Латвии, сэр Есая Берлин. Он вопрошал: “О чем же люди больше всего думают — о свободе, о либерализме, о праве свободно высказываться, о плюрализме ценностей, или они больше всего думают и заботятся о простом выживании, о минимальной социальной защите?”.

Еще один вопрос, о котором я призываю вас подумать: какими были наши символыв XX веке? Какими были наши мифы в XX веке? Была ли у нас в XX веке слава? Являемся ли мы вообще такой старой нацией, у которой могут быть символы, мифы, слава, потерянные символы, потерянные мифы, потерянная слава?

В конце XIX века, примерно 100 лет тому назад, если бы я беседовал с вами здесь, тогда бы я мог сказать, что никогда Европа не была столь единой, какой она была в конце XIX века. В последний раз Европа была единой во II-III веках, когда Рим управлял всей Европой. В конце XIX века Европа была абсолютно свободной и единой. Не было паспортов, они существовали только в России и Турции. “Если вы проснулись в Лондоне в 10 часов утра”, - как писал Кейнс, будущий нобелевский лауреат, “и вам вдруг пришла мысль съездить в Багдад, то тогда вы могли это сделать в течение двух дней, проехав весь континент без паспорта, явившись в Берлин и сев в поезд Берлин — Багдад, который до самого Багдада еще не доезжал. Начиная с 1904 года вы могли свободно ездить на поезде в другом направлении — от Парижа до самого Владивостока, на другой конец света; это бы заняло каких-то 15-16 дней”. Правда, чтобы использовать эту свободу, у вас, естественно, должно было быть кое-что в кошельке. Однако, чем дальше мы отправляемся по Европе на восток, тем Европа беднее, тем меньше людей в этой этой части Европы интересовало то, что вы можете путешествовать без паспорта, что вы можете ездить везде, тем меньше их интересовали либеральные ценности, и, если мы в конце XIX века приехали бы в Латвию, тогда мы бы увидели очень противоречивую и своеобразную Латвию, и очень противоречивых и своеобразных латышей. Мы бы увидели то, что латыши очень разные — такими они были всегда. Мы бы увидели на одной стороне латышей, уровень богатства и зажиточности которых был потрясающим даже на фоне других наций. Мы бы увидели в Риге Кристапа Бергса, которому в конце XIX века принадлежало 30 домов. В их числе — т.н. “Базар Бергса”. Он по уровню интенсификации богатства приближал Бергса к самым богатым балтийским немцам, русским и евреям. Мы бы уже встретили нескольких латышей, которые, как мы бы сказали, посетили мир и стали влиятельными людьми — например, таким был профессор Карлис Балодис, который был советником по экономике кайзера Вильгельма. Однако, в первую очередь, мы бы увидели в Латвии не это разнообразие и не то, что у нас были состоятельные, зажиточные, образованные люди, но мы бы увидели то, что социальная структура Латвии и латышей была поразительно отсталой. Что эта социальная структура была вызовом той Европе, в которой в конце XIX века можно было путешествовать без паспорта, можно было наслаждаться свободой. 69% латышей жили на селе. Из этих 69% у почти 61% не было земли. Эта социальная структура не отвечала духу либеральной эпохи и не отвечала современным идеям. Вопрос стоит не о том, почему это случилось. Младолатыши говорили: потому что у нас кое-что было украдено в XIII веке. Мы сами этот XIII век не можем осознать, так как не умели писать и не умели записывать то, что у нас украли. Я бы сказал: потому что время было растрачено впустую, были растрачены столетия — просто пропиты, пущены по ветру, и в конце XIX века мы были нацией с невообразимо большим количеством пролетариата, который никогда не интересовался либеральными ценностями. Вместе с этим то, что интересовало большую часть нашей нации, этот 61%, у которого не было земли, было быстрое, даже насильственное, изменение социальной структуры. Они желали немедленно, даже кроваво, изменить свою социальную структуру. Таким образом потенциал радикализма в нации был очень большим. Важно было и то, что для радикализма была благоприятной не только социальная структура, но то, что на позициях радикализма стояли люди, которые по своему социальному статусу не были пролетариями, наделенными землей, но которые, благодаря огромному количеству безземельных и пролетариев, стали радикальнейшими защитниками этих безземельных. Позволю себе упомянуть Стучку, который сам был выходцем из состоятельной семьи кокнесских торговцев древесиной. Поэтому, если бы нам сегодня надо было составить список самых критических событий XX века, тогда ими бы были, в первую очередь, 1903 и 1917 года. Наше участие в них было очень значительным, не к месту значительным. В 1903 году случилось, наверное, первое критическое событие XX века — была основана Российская социал-демократия, была основана партия, которой в то время руководил Ленин, партия, которая провозглашала, что можно быстро захватить свою власть, быстро построить утопическое государство, и это надо сделать, даже если миллионам людей надо будет потерять свою жизнь. К сожалению, обращая ваше внимание на это первое критическое событие XX века, надо отметить, что наше участие в нем — не буквально прямое, но именно в социал-демократии и ее переходе к ленинизму — неоправданно большое. Второе событие — 1917 год, когда большевики захватили власть. Ясно, что латыши, представляя из себя такую маленькую нацию, не могли прямо повлиять на него, но участие латышей в таких структурах, как ЧК, Красная армия была непропорционально большим, и наш вклад в это судьбоносное событие для нашей маленькой нации слишком огромен.

Поэтому, если мне сегодня надо бы было написать историю Латвии в XX веке, то первое, что бы я отметил, - это конфликты и поразительное социальное расслоение, социальный разрыв, глубокие социальные конфликты, которые терзали нашу нацию, терзали нашу землю. Это охарактеризовало бы Латвию и латышей в XX веке.

По меньшей мере на словах мы попытались это преодолеть в 1918 году, когда после падения трех империй (Российской, Германской, Австро-Венгерской) Латвия стала свободной. Мы ведь часто не читаем того, что Ульманис сказал 18 ноября 1918 года, стоя на сцене будущего Национального театра. Ульманис не сказал просто, что Латвия будет свободна. Конечно, он сказал, что Латвия будет свободна. Но какой Латвия будет? Ульманис сказал, что Латвия будет не только свободной, но что Латвия будет парламентской свободной страной. Она будет государством, в центре которого будет парламент — партии, которых мы будем избирать. Второе, что сказал Ульманис, это то, что Латвия будет не только свободной, не только парламентарной, но и капиталистической. Т.е. — все, что нам принадлежит, все, что мы должны приобрести, нам нужно приобрести только самим, частная собственность — священна. Именно так и было сказано в 1918 году. При капитализме никаким другим способом ничего нельзя приобрести. Ничего нельзя добыть свободно, ничему нельзя доставаться даром. И третье, что было сказано в 1918 году, - что мы будем толерантным в национальном смысле государством. Что мы не будем Латвия для латышей, но что любой житель Латвии, даже если его фамилия была бы Дубин и он был бы хасидом или его фамилия была бы, скажем, барон Вольф, обладает одними и теми же правами. Вместе с тем мы в 1918 году переняли те идеи, которые появились во Франции в XVIII веке, но которые были результатом восьмивекового развития. В течение восьми столетий Франция была самой богатой, самой зажиточной европейской страной. В результате восьмивекового развития она смогла породить такие идеи: парламентаризм, капитализм, толерантность. И в течение восьми столетий, являясь самой богатой, она смогла создать предпосылки для защиты этих идей. Мы в 1918 году переняли идеи, которые возникли и укоренились там, в Западной Европе, но у которых не было крепкой основы в нашей земле. Неудивительно, что тогда, когда эти идеи были провозглашены в ноябре 1918 года, их поддержка в обществе была ничтожной. К сожалению, ничтожной. Сразу же после их оглашения в Латвии к власти пришли не носители этих идей, а Стучка, Красная армия, которая вместо таких абстрактных вещей, как “парламент”,“толерантность”,“капитализм”, предложила абсолютно ясные, близкие и достижимые вещи — оторвать голову барону и поделить его землю. Это было тем, что соблазняло людей и почему они Стучку защищали в начале. То, что Стучка погорячился, голову оторвал, но землю не поделил и создал 249 совхоза, - это было проблемой Стучки. Но люди его поддержали потому, что он им обещал быстрое решение аграрного вопроса. Излишества Стучки, особенно в терроре, поспособствовало его падению. В Латвии укрепилось гражданское устройство.

В 20—30-е годы, когда у нас был очень короткий период парламентаризма, главным мотивом, которым мы руководствовались в своем действии, была т.н. национальная справедливость. Каким бы симпатичным, каким бы близким нашему сердцу и не был этот мотив, он полностью не соответствовал эпохе, в которой мы жили. Этот мотив предполагал, что теперь нам, новому государству, надо возместить латышам за то, что кто-то им якобы что-то сделал в XII-XIII веках, хотя по-настоящему никто более помнит, что было такого сделано. Вместе с тем первое и главное воплощение национальной справедливости была земля даром. Уже в 1922 году мы отошли от идеалов 1918 года и начали делить землю даром. Каждый мог получить большой кусок земли от 10 до 22 га, однако, так как принципом была национальная справедливость, а земля этого принципа не знает, она глупа и не знает, что такой принцип существует, то земли не хватило и, в конце концов, мы давали только приблизительно 3 гектара земли каждому. Вместе с этим столкнулись — и это смысл всего нашего XX века — принцип национальной справедливости с принципом экономической целесообразности. Первая аграрная реформа дала землю каждому, но то, что на этих маленьких фермах можно было производить, по большей части было натуральным хозяйством. Немного перепрыгнув через время, можно сказать, что ту же самую ошибку мы допустили и во второй реформе в 90-е годы, когда опять доминировала национальная справедливость. В отличие от первого раза, когда национальная справедливость была направлена на то, чтобы возместить тем, у которых когда-то что-то украл“черный рыцарь”, во второй раз национальная справедливость должна была возместить то, что украли коммунисты. Мотив справедливости, каким бы он не был симпатичным, каким бы он не был близким нашему сердцу, находится в противоречии с мотивами современного хозяйства. Чем скорее мы сможем в нашей истории, в наших действиях освободиться от мотивов справедливости, тем успешнее будет наша экономическая деятельность.

Отсталая социальная структура, социальная структура, которая не отвечала современной эпохе, не отвечала капитализму, либеральному хозяйству, в XX веке была главным проклятием Латвии и латышей. Эта отсталая социальная структура повлияла и на наши отношения с меньшинствами — с немцами и с евреями. В свою очередь, их социальная структура была отличной от нашей. В их социальной структуре очень большой удельный вес был у буржуазии — финансистов, бизнесменов. Это порождало разного рода антисемитизм. И пусть даже малая часть латышей — я допускаю, не более 2000-3000 человек — участвовала в расстрелах евреев (1941-1944), в этом страшном преступлении в период немецкой оккупации, большая часть латышей, к сожалению, восприняла его с равнодушием — как удаление “чужеродного тела”из нашей страны.

Что же является нашими проблемами теперь, в конце века? Первая — политически большую часть столетия мы были в подчинении Востока — России. Мы были подчинены России первые 14-17 лет столетия и 50 лет после 1940 года. Из этого политического подчинения России, в большей мере, происходит наша экономическая структура, происходит социальная отсталость, происходит национальное угнетение, и происходит то, что наша нация была доведена почти до уровня гибели, достигнув немногим более 50% жителей. Из всего этого мы желали вырваться. И вырвались в 1918 и 1991 году, использовав тот факт, что в обоих случаях рухнули Российская империя и СССР. Однако, вырвавшись из-под власти Востока, мы столкнулись с тем, что социологи называют development gap, с тем, что, вырвавшись из объятий Востока, который угрожал нам в национальном, ментальном смысле, угрожал нашему существованию как нации, мы желали поскорее убежать на Запад, который беспрепятственно развивался около 1000 лет. Там все было развитым, там все шло вперед. И мы хотели быть его составной частью. Политически — мы хотели быть парламентской республикой, экономически — мы хотели быть капиталистами. Мы явились со своими проблемами: в 1918 году — с 61% безземельных и теперь, в 90-х годах — с 17% крестьян, что просто невообразимо с точки зрения Европы. Вместе с тем, чтобы действительно вырваться из объятий Востока, не просто политически вырваться, а чтобы стать составной частью Запада в ментальном, культурном, материальном плане, нам нужно двигаться в два раза быстрее, чтобы уцепиться за Запад. Но политическая воля делать это у нас, к сожалению, с каждым годом уменьшается. Если мы посмотрим на 90-е годы, которые уже стали нашей историей, то надо отметить, что, возможно, нашей самой большой ошибкой или самым большим несчастьем было то, что с реформами, когда их было возможно проводить, в 1991-1995 годах, мы, по большей части, опоздали. Теперь с каждым днем становится все тяжелее и политически труднее проводить так необходимые экономические и социальные реформы, которые нужны, чтобы мы не только политически не были бы в Востоке, но реально были бы в Западе. Это в настоящее время происходит с пенсионной системой, которая является устаревшей и неэффективной, но, которую, как мы видим, так трудно реформировать. То, как тяжело проходит приватизация больших государственных предприятий, то, что у нас еще большой государственный сектор, огромная бюрократия, свидетельствует, что мы двигаемся слишком медленно.

На протяжении всего XX века у нас были три модели экономического развития, модели, о которых мы дискутировали и думали. Первая модель — мост-транзит. Об этой модели мы думали с 1920 по 1923 год и особенно в 90-е годы. Эта модель самая привлекательная, так как дает быструю и легкую прибыль. Она дает прибыль, только благодаря тому, что мы находимся здесь. В большой степени эта модель паразитическая. Эта модель не способствует тому, что Латвия действительно станет составной частью Запада. Вторая модель — промышленный экспорт. В 20—30-е годы мы эту модель развивать не могли. Только в самом конце 30-х годов мы начали производить отдельные товары на промышленный экспорт, которые все же были очень дорогими. По-всякому прославленный фотоаппарат “Minox”, который был достижением нашей мысли и элегантности, в Латвии стоил 265 латов. По ценам того времени это были фантастические деньги; на зарубежных рынках он стоил еще дороже. Однако в настоящее время у нас нет другого выхода, как идти по пути промышленного экспорта, в основе которого должны быть инновации, малые предприятия, основывающиеся на high-tech. Третьей моделью был сельскохозяйственный экспорт. Мы ее реализовывали, начиная с 1923 года. Более-менее нормально она работала до 1929-1930 годов, когда начала проигрывать в битве с протекционизмом. В настоящее время сельскохозяйственный экспорт является одной из основ нашей экономики, которую с каждым годом все труднее будет удержать.

Следующий вопрос, о котором мы думаем в конце XX века, - это социальные конфликты в нашем обществе. Я еще раз подчеркиваю: на протяжении всего XX века, желая вырваться из-под влияния Востока, мы желали в политическом, ментальном и культурном смысле стать частью западного либерального общества. Но предпосылкой либерализма является определенный материальный уровень, который позволяет нам делать много чего такого, как, например, подписываться на газеты, нормально одеваться, читать, устраивать детей в нормальные ВУЗы. Не в каждом обществе и, может быть, даже не в большей части всего мирового сообщества принят либеральный капитализм. Он принят в каких-то 30-40 самых богатых странах мира. Бедность в Латвии в настоящее время очень большая, шокирующая; это вызов даже с чисто теоретической точки зрения: общество с таким огромным числом бедных, бедность которых не просто такая, что они не могут себе позволить съездить в Испанию, но бедность такая, что они борются за свое физическое выживание... Это большой вызов чисто теоретически: можно ли с обществом, в котором, если мы верим статистике, 80% живут ниже прожиточного минимума, построить либеральное общество? Если положение не изменится, будем откровенны, если люди будут так дальше жить, тогда рано или поздно это проявится на выборах. Они проголосуют за такое общество, в котором реформы будут ослаблены, которое отвернется от либерализма, от капитализма. Вместе с тем я еще раз подчеркиваю: если Латвия не решит проблему бедности, будущее либерального капитализма у нас не будет таким блестящим.

Третий вопрос, который для нас важен, - это национальный вопрос. Никогда еще в Латвии этот вопрос не был таким сложным и почти неразрешаемым, как теперь. Никогда в Риге не было 62% нелатышей, большая часть которой, как мы знаем, на данный момент русские. И сущность проблемы в том, что национальный вопрос связан с политическим либерализмом. Чтобы мы были верны политическому либерализму, этим людям надо дать гражданство. Однако, если мы им предоставляем гражданство, особенно, если его мы предоставляем немедленно, тогда само существование нашего государства, по меньшей мере, сущестование Латвии как прозападного государства, находится под угрозой. Так как такое большое число людей, получив это право, определенно его используют, и это изменит состав латвийского парламента, который и сейчас далек от идеального, в сторону более медленных реформ, в сторону большей коррупции, в сторону еще большего отчуждения от западных ценностей. Никогда этот вопрос не стоял так остро и не был таким судьбоносным. Скажем откровенно, это не было легким делом в 20-х и 30-х годах. Сущность этого вопроса была таковой, что те нации (исключая евреев), которые проживали в Латвии, проживали здесь как нации господ. Рядом с ними находилась их родина, как это было у русских — такого не было у латышского меньшинства в Америке. Это именно русское меньшинство в Латвии, которое всегда было нацией господ, у которого под боком великая Россия. Я не знаю ни теоретически, ни практически, в каком государстве интеграция таких меньшинств проходила бы успешно. Если в Латвии так будет, то это будет вызовом теории, за что мы заслужим высочайшее признание. Я не знаю ни одной страны в мире, где проживает довольно большое меньшинство, которое к тому же было правящим меньшинством по их менталитету и социальной структуре, и рядом с которым находилась бы их родина, которая все время напоминает ему, что оно — привилегированное меньшинство, это меньшинство могло бы интегрироваться в малую нацию, которая находится в абсолютном меньшинстве в крупнейших городах Латвии.

XXI век будет веком больших возможностей, но, возможно, и очень больших ограничений. Первый вопрос, который занимал нас весь XX век и который мы не смогли разрешить, - это вопрос безопасности. Мы являемся малой страной, и как малая страна мы сами не порождаем безопасность, но в большой мере зависимы от того, что нам дает система международных отношений. Межвоенная система нам не давала безопасности — это подтвердил 1939 год, - однако и современная система нам не дает абсолютных гарантий безопасности. Вместе с тем вопрос безопасности будет доминировать и в XXI веке. Мы пытались его решать разными путями — это может быть альянс, это может быть коллективная безопасность; мы еще этот вопрос не решили, по большей части он еще не решен и на данный момент. Вместе с тем этот судьбоносный вопрос, пусть даже на конец XX века мы должны выглядеть оптимистами, заставляет нас быть немного критичными. Вопрос безопасности, к сожалению, в большей мере будет зависеть от будущего России.

Вторым вопросом будет наша экономическая безопасность. Сущность этого вопроса такова: возможно ли вообще преодолеть ту пропасть, которая существует в мире и Европе между богатыми и бедными странами? Возможно ли когда-нибудь преодолеть пропасть, которая лежит между Данией — 28 000 долларов на одного человека — и Латвией — 2500 долларов на одного человека? Какую стратегию надо выдвинуть, чтобы преодолеть пропасть между той богатой Европой, которая развивалась на протяжении 1000 лет, и “Новой Европой”? Если какое-то теоретическое решение вообще возможно, то тогда это — быстрые, необратимые либеральные реформы.

Третий вопрос — вопрос о нашем духовном менталитете в XXI веке. Как сохранить национальную идентичность и как стать современными в мире? Как объединить то, что мы будем латышами, будем защищать свой язык, будем горды за то, что мы — латыши, и не будем стесняться нашей малой страны, но в то же время наша национальная идентичность не будет основываться на двух больших мифах — на мифе младолатышей о бедном латышском народе, который все эксплуатировали и который сам ничего не может, и на мифе ульманизма о том, что мы не созданы для капитализма и либеральной демократии, и что нам нужны вожди? Наша идентичность должна быть таковой: мы — современная страна, малая, динамичная, очень агрессивная в бизнесе, творческая страна по менталитету и культуре, которая, если захочет, может завоевать даже Голливуд.

Изучая этот век, мы не будем единственной нацией, которую будут мучать противоречия, и которую иногда будет мучать отчаяние. Недавно во Франции был закончен один из крупнейших и самых амбициозных французских проектов, который называется Les Lieux de memoire(“Места памяти”). И во введении проекта его главный автор написал: “На протяжении 1000 лет наша идентичность держалась на трех китах — на монархии, на крестьянах и на католиках. Больше нет монархии, больше нет крестьян и мы больше не являемся истинными католиками. На чем же держиться наша идентичность? Что у нас есть? Почти ничего!”

Еще мрачнее смогли бы высказаться мы, так как мы не смогли бы даже сказать, на чем держалась наша идентичность — какими были наши символы, какими были наши мифы. Однако я думаю, что нам, молодой нации, у которой, может быть, еще нет традиций, нет символов, нет мифов, не надо стремиться к ушедшему прошлому, не надо мучаться тем, есть ли у нас мифы и символы. Нам надо больше смотреть в будущее, как на время наших больших возможностей, которое таковым будет только в том случае, если мы сами будем готовы их использовать.

Айварс Странга (1954) — Dr.habil.hist., prof., руководитель кафедры истории Латвии факультета истории и философии Латвийского университета, зам. председателя правления Центра иудаики Латвийского университета, член-корреспондент Латвийской академии наук, член Комиссии латвийских историков при президенте Латвии, член ученого совета музея «Евреи в Латвии».



Добавлено: 2006-06-08
Посещений текста: 5240

[ Назад ]





© Павел Гуданец 2004-2017 гг.
 инСайт

При информационной поддержке:
Институт Транспорта и Связи