Эврика! Дом творческих и вдумчивых людей
Добро пожаловать на первый в Латвии мультитематический и межвузовский научный портал!

Сделать стартовой
Добавить в избранное
Контакты
 
   Главная      Эврика      Библиотека      Досуг      Контакты     БДС  

Библиотека : Публикации латвийских ученых : История





© Aivars Stranga. Latvijas un Lietuvas diplomātiskās attiecības: 1918. – 1940. Grām.: Sarunas IV: lekcijas un diskusijas sabiedriskā izglītības fonda “Jaunā akadēmija” vasaras nometnē Rucavā 2002. gada vasarā. – Rīga.: Jaunā akadēmija, 2003.

© Перевод с латышского: Е. Чернов, 2005.

Айварс Странга

Дипломатические отношения Латвии и Литвы: 1918 — 1940

Что нам приходит в голову, услышав слово “дипломатия”? Возможно, одной из первых серьезных книг по этой теме в Европе была работа французского дипломата Франсуа де Кальера (Francois de Calliere), которую теперь издают под названием “Искусство дипломатии”, а в начале XVIII века, в период жизни автора, она выходила как “Переговоры с суверенными правителями”. (1) Даже теперь крупные специалисты по истории дипломатии ссылаются на Кальера, как на классика теории и практики дипломатии. (2) Что же превращает этот труд в классический? Очень точный, говоря современным языком, научный анализ особенностей, признаков и закономерностей дипломатии как специфического и самостоятельного вида защиты интересов государства; дипломатия – это искусство, было главным выводом автора. Серьезное искусство, а не развлечение. Искусство, которому надо учиться и которое надо совершенствовать; главным образом, искусство переговоров, коорым владеет и воплощает “актер” – посол, сильная и образованная личность, которая должна блестяще знать историю и право; которая должна обладать как и ясным умом и способностью рассуждать, так и любовью к хорошей еде и великолепным знанием вин (переговоры быстрее будут проходить вместе с ними, и в их компании можно выведать какой-нибудь нужный секрет). Лучше всего это обеспечивается с помощью профессиональной дипломатической службы (карьерные дипломаты), а не с помощью невежд, которым должность дипломата помогли получить влиятельные связи. Со временем понятие дипломатии, искусство ведения переговоров, начало испытывать эрозию; дипломатией начали обозначать почти все, что относится к международным отношениям, исключая войну. Отношения между странами, стратегия и тактика, и много что еще вошло в термин “дипломатия” до момента, когда нам стал известен следующий стилистический бриллиант, но не особенно новаторский в смысле содержания, - “Дипломатия” старого реалиста и нередко циника доктора Генри Киссинджера. Дипломатия для Киссинджера является, главным образом, большой политикой и большой стратегией. Если мы станем использовать понятия Кальера, Киссинджера и многих других авторов, тогда сегодня нам надо говорить:

1) О вопросах политики безопасности в отношениях между Латвией и Литвой в данный период. Что такое политика безопасности? Она определяет угрозу для независимости страны, ее внутренней и внешней безопасности, а также средства для предотвращения или уменьшения этой угрозы. Она должна уточнить, кто является главным врагом государства (ясно, что в начале XX века речь шла о традиционном враге – каком-то другом государстве; даже самый нетрадиционный враг, например, международная организация Коминтерн, был орудием реализации внешней политики традиционного врага – Советской России), и соответственно определению врага выбрать друзей – другие страны, у которых тот же самый враг; могут создаваться коалиции для сдерживания общего врага, что есть не что иное, как осознание общей угрозы. Об этой так называемой большой политике в отношениях Латвии и Литвы и пойдет, главным образом, речь в этой статье;

2) Об экономической дипломатии. Это переговоры о торговых соглашениях, в широком смысле – о хозяйственных отношениях между странами. Такой вид дипломатии существовал в отношениях Латвии и Литвы, но большого значения у него не было, так как в хозяйственных отношениях между нашими странами было мало смысла: обе страны были аграрными, конкурентами на европейском рынке, а не партнерами. Самым существенным было то, что все поиски общей безопасности прибалтийских стран – правда, непоследовательные – были ориентированы вертикально (идеи и планы Балтийского Союза – в радикальном варианте от Хельсинки до Бухареста или, в крайнем случае, от Таллина до Варшавы), а экономическая ориентация была горизонтальной: потенциальные искатели безопасности ориентировались не друг на друга, но на Великобританию, Германию, некоторое время – даже на СССР, но Германия и СССР осознанно мешали любым поискам безопасности, используя экономические рычаги. У политики взаимной безопасности прибалтийских стран не было экономической основы, что вкупе с другими препятствиями обрекло ее на полную неудачу;

3) Об обеспечении прав меньшинств в обеих странах, что являлось очень важным вопросом. О латышах, проживающих в Литве (в 1923 году в Литве жило 15 000 латышей), о литовцах – в Латвии (23 000 в том же году, включая 7000 в Риге, более чем 6000 были подданными Литвы). Проблема меньшинств была одна из самых тяжелых в Европе в межвоенное время; ее породил развал трех империй – Российской, Германской и Австро-Венгерской, образование новых государств на их бывших территориях и многонациональный этнический состав в новых или восстановленных (Польша), или приобретших новые земли (как Румыния) странах; с течением времени этот вопрос обострил подъем массового национализма и шовинизма, а также радикализация меньшинств под влиянием новых утопий – коммунизма, фашизма, национал-социализма (самым опасным было распространение идей нацизма среди немецких меньшинств многих стран к 1938 году, включая немцев Клайпедской области Литвы и балтийских немцев Латвии). Новая универсальная, глобальная и обещающая чудеса организация Лига Наций определила как одну из двух своих самых важных задач всеобъемлющее политическое урегулирование вопроса меньшинств и принятие кодекса прав меньшинств; в этой области Лига потерпела такую же неудачу, как и во второй задаче – достижение всеобщего разоружения. Латвия и Литва вопрос о латышах и литовцах в обеих странах разрешили успешно: в 1924 году была подписана конвенция о школах, определяющая латышские и литовские школы, и объем их господдержки; в этом же году было достигнуто соглашение об упрощенном приграничном сообщении в 10-километровой приграничной зоне. Оба государства были известны в Европе своим толерантным отношением к меньшинствам, особенно в период парламентской демократии – об этом свидетельствует совсем ничтожное количество жалоб от меньшинств Лиге Наций (больше всего жалоб – 139 – исходило от высокомерной Польши, затем от Румынии и Югославии; меньше всего – только две – от Эстонии). Все же в 1925 году появилась одна серьезная проблема, которая не относилась к положению литовского меньшинства в Латвии, но которая сигнализировала об очень важном и неразрешимом вопросе экономики Латвии: в этом году по предложению лидера Крестьянского союза Латвии Карла Ульманиса было принято решение начать ввозить – утверждалось, что на время – литовских сельских рабочих. Эгалитарная аграрная реформа, проводившаяся в Латвии, которая давала землю любому желающему, породила хронический недостаток сельских рабочих – теперь все были “хозяевами”, даже если владели только несколькими гектарами большого и экономически неэффективного хозяйства. Временное мероприятие обернулось необратимым и таким, которое невозможно было остановить – кто пойдет работать в село? Уже в 1929 году не хватало даже литовцев, за ними последовали сельские рабочие из Польши, в конце концов их число в конце тридцатых годов превысило 40 000 и это вызвало роковой вопрос: что произойдет, если они перестанут приезжать? Литовские сельские рабочие, конечно, вызвали определенные вопросы в отношениях Латвии и Литвы (права сельских рабочих и др.), которые обе страны разрешили правовым путем, но Латвия никогда не смогла решить ту фундаментальную проблему, которая породила необходимость в сельских рабочих; эта проблема – внутреннее экономическое и политическое положение Латвии, а не вопрос дипломатических отношений с Литвой и Польшей. Число дипломатических проблем возросло незадолго до гибели прибалтийских стран, после начала Второй Мировой войны; они не имели отношения к латышскому меньшинству в Литве или литовскому меньшинству в Латвии, но возникли из-за нового, трагичного положения прибалтийских стран и из-за мнения диктатуры Ульманиса, как действовать в это время. Из-за боязни, что в Латвию потоком хлынут беженцы и нежелательные элементы, Латвия прекратила безвизовое сообщение со всеми странами, исключая Эстонию; даже для выезда из Литвы нужна была виза. Так как на значительной части территории Латвии с осени 1939 года были размещены советские военные базы, правительство начало ограничивать пребывание иностранцев в “определенных районах” (вблизи советских баз); ограничение затронуло даже граждан Литвы в Латвии (и тех, кто там постоянно жил, и тех, у кого было разрешение на пребывание в течение года, и сельских рабочих) – до 20 февраля 1940 года посольство Литвы в Риге уже подало 43 устных протеста министерству иностранных дел Латвии об ограничении прав граждан Литвы в “определенных районах”. (3) В конце 1939 года у латвийского правительства появилась еще одна странная идея, о которой мало кто знает, - о выезде латышей из Литвы и литовцев из Латвии (“обмен”); как она появилась и почему – это еще надо изучить;

4) Об отношениях между народами – между латышами и литовцами; эти отношения представляли различные организации, начиная с 1921 года, когда была создана первое общество по сотрудничеству прибалтийских народов – Латышское-литовское единство; со 126 членов с начала существования оно выросло до 452 членов в 1938 году, став самой большой организацией по сотрудничеству. Регулярно созывались конгрессы по сближению латышей и литовцев – десять, в период с 1924 по 1934 год; сближению способствовали многие другие негосударственные организации – студентов, спорта, айзсаргов, молодежи; большую роль играла пресса; в 1931 году в Каунасе был создан Латышско-литовский союз прессы, в 1932 году в Риге – Балтийская Антанта прессы, которая способствовала объективному распространению информации о соседях в Прибалтике. Звучит трагично, но сотрудничество между народами усилилось как раз накануне гибели прибалтийских стран: с 1937 по 1940 год прошли четыре “Балтийские недели”; в 1940 году – последняя, в которой участвовало 15 различных организаций, включая влиятельный и состоятельный Союз балтийских городов (Латвию представлял мэр Риги Роберт Лиепиньш, Литву – мэр ее столицы Каунаса А. Меркис). (4) В общем негосударственные организации способствовали постепенному ослаблению стереотипов и ложных представлений друг о друге; в то же время надо добавить, что истинные отношения между народами ослаблял относительно низкий уровень жизни в обеих странах (особенно Литвы) и медленно растущий интерес к своему соседу – поездки друг к другу были сравнительно редкими (даже руководители государств – президенты, затем диктаторы, никогда не посещали Литву или Латвию);

5) И последнее, самое сложное – представления друг о друге, восприятие, стереотипы, предрассудки; сразу надо сказать: без стереотипов, упрощений, коллективных понятий нельзя жить, наблюдая и оценивая действия других людей. “Без помощи коллективных определений мы не смогли бы по-другому обработать сложно подаваемый материал”, - подчеркивает крупный английский историк Норман Дэвис. (5) Но именно стереотипы порождают много несчастий и огорчения. Как мы воспринимали литовцев? Вероятно, было восприятие, по меньшей мере, двух видов, которые существенно между собой отличались. В народе отношение к литовцам было благожелательным; если даже любви и не было, но определенно не было и ненависти; примечательно, что такой важный источник об отношении к другим народам, как латышские анекдоты, абсолютно молчит о литовцах, даже в наши дни, чего нельзя сказать об эстонцах. Долгая историческая отчужденность все же серьезно отдалила единственные братские, балтские народы. Другой была позиция латвийских политиков и дипломатов – ей было характерно представление о Литве, как абсолютно отставшей стране с ошибочной политикой и глупыми политиками (правда, как мы увидим в дальнейшем, повод для этих высказываниях латышских снобов нередко давали сами литовцы). Даже Зигфрид Анна Мейеровицс, один из наших интеллигентнейших государственных деятелей, был очень критичен по отношению к литовской внешней политике, особенно по вопросу судьбоносного Вильнюса; посол Латвии в Литве Антон Балодис (в 1924-1928 годах) даже заслужил открытую ненависть литовцев (здесь надо упомянуть, что никому и нигде так тяжело быть послом, как послу малой страны в другой, замученной внутренними и внешними комплексами, малой стране). Следующий посол Роберт Лиепиньш, один из самых умных и пока не оцененных дипломатов Латвии, по-видимому, в Литве был очень внимательным и ловким, так как не вызвал у литовцев неприязни, хотя все могло бы обернуться по другому, если бы литовцы прочитали его отчеты в Ригу – полные нескрываемой желчи о политики и политиках Литвы (в своем последнем и большом отчете о внешней политике Литвы 21 декабря 1933 года он охарактеризовал ее как “полную приключений”, а отношение к Латвии как недоверчивое – по первой возможности литовцы готовы “продать” Латвию Германии или СССР; литовские политики в его глазах – завистливые, полные предательства и предрассудков). Даже Людвик Сея, который был послом в Литве дважды (1922-1924 и 1934-1940) и определенно был лучшим послом Латвии у соседей, нередко был очень критически настроен, но все же непревзойденным в своей нелюбви и заносчивости по отношению к соседям был фаворит Карла Ульманиса, высокомерный и самомнительный Вилхелм Мунтерс (генеральный секретарь министерства иностранных дел Латвии с 1933 по 1936 год, впоследствии, вплоть до гибели государства, министр иностранных дел); он в течение какой-то своей поездки в Литву (7-9 июля 1934 года) в своем дневнике выразил свою оценку литовцев: “Все министры – желтоватые на вид... все какие-то помятые...”, а известный литовский дипломат Э. Тураускас – “особенно глуп”. Не надо говорить, что литовцы этого не могли не заметить и ответили Мунтерсу такой же неприязнью, а Тураускас его оценивал как хитрую лису, которая терпеть не может думающих людей ни вокруг себя, ни среди иностранных дипломатов. (6) Немного упрощенная картина в Прибалтике была следующей: эстонцы были самыми уверенными и высокомерными, особое высокомерие выказывая по отношению к Литве (во многом оценка их друг друга была достаточно обоснованной; например, в марте 1936 года представители эстонской военной разведки докладывали, что на приеме в советском посольстве в Риге “... латышские гости особенно в употреблении алкогольных напитков не знают границ. Поэтому после наступления полночи можно ожидать ситуаций, которые не делают чести офицерскому корпусу наших союзников”. Прочитав это донесение, начальник генштаба Эстонской армии генерал Н. Рек все-таки добавил: “И у нас такое часто наблюдается”{7}); латыши испытывали некоторую зависть и прохладу в отношении эстонцев, но превосходство над литовцами; это усиливало присутствие вышеупомянутых литовских сельских рабочих, что в глазах латышей свидетельствовало о превосходстве Латвии, пусть даже последнее отражало тяжелые проблемы нашего сельского хозяйства.

Теперь после такого длинного вступления надо обратиться к главному вопросу данной лекции – большой политике в отношениях Латвии и Литвы за период 1918-1940 годов. Сразу же надо отметить самое главное: Латвия (а также Эстония), с одной стороны, и Литва, с другой, были очень разными странами в Версальской и Рижской системах международных отношений – в системах, которые существовали с 1919 по 1939 год и свое название получили из-за двух важных договоров, которые определяли характер системы: Версальского договора, заключенного с побежденной Германией (1919 год), и Рижского договора, заключенного 18 марта 1921 года между Россией и Польшей, который стал судьбоносным для всей Восточной Европы – советская агрессия на запад была остановлена на 20 лет, были определены границы, которые просуществовали вплоть до пакта Молотова-Риббентропа; этот договор, который был подписан в Риге в Доме Черноголовых, определил существование независимой Польши, а значит и Прибалтики, а Россию превратил в ревизионистское государство, которое никогда не оставило надежды разрушить эту систему международных отношений и вернуть утраченное (то есть, опять подчинить себе Прибалтику, Финляндию, Польшу). В этой системе Латвия и Эстония были типичными государствами status quo, удовлетворенными своими границами, которые в общем были этнографическими, исключая узкую полосу Абрене (Пыталово) в Латвии – в ней проживало русское большинство, и часть Печорского района и область за Нарвой в Эстонии (действительно, русских там было большинство, и необходимость в присоединении этих территорий была оспоримой; никогда эти русские не были ассимилированы). У обеих стран не было других планов, кроме как выжить, защитить независимость; они не претендовали ни на одну территорию другой страны, и формально у них не было никаких споров с соседями (Латвия была взволнована претензиями поляков на шесть волостей на юге, но поляки никогда серьезно не думали об их аннексии – в противном случае они бы их аннексировали в 1920 году; примечательно, что самые шумные споры были именно с драчливой Литвой в 1919-1920 годах; за свои территориальные амбиции Литва заплатит высокую цену не латышам, а полякам). В свою очередь Литва из-за своей сложной истории и сделанных ошибок, начиная с 1920 года, безвозвратно, непоправимо и беспомощно будет превращаться в ревизионистское государство, желая существенно изменить систему, - с таким международным положением, которому никто не завидовал, у маленькой Литвы была смертельная вражда с Польшей, которая не была великой державой, на что гордо претендовала, но определенно была сильной страной в отношениях с Литвой; к 1923 году – в то время Литве казалось, что она даже сильнее Веймарской республики, страдающей от внутренних и внешних неурядиц – обострилась ссора с Германией из-за Клайпеды – Литва совершила агрессию против немецкого Клайпедского края (хотелось бы добавить, что, употребляя сейчас нужные термины “ревизионистское государство” и “государство status quo”, мы, конечно, являемся “модернистами”; эти термины в политологии в отношении системы международных отношений появились только в 1936 году в США, но без них трудно обойтись, описывая ситуацию в Европе в 1920-1920 годах). Как Литва попала в такое бедственное положение? Это было, главным образом, местью истории – история просто так не исчезает. Чтобы понять, как Литва могла стать ревизионистским государством, нам надо на минутку “углубиться в историю”, в далекий XIII век, когда разошлись судьбы балтских народов. На юго-западе Балтийского региона настоящая трагедия произошла с балтскими племенами пруссов – из-за их дикости и упрямства. Завоевания немецких крестоносцев и христианская миссия редко когда принимали такие формы столкновения цивилизаций как в прусских землях: в глазах крестоносцев (и поляков) пруссы были варварами, без своей письменности и календаря, но с полигамной семьей, вместе с этим пруссы были очень воинственными и независимыми – вроде бы их покорили в 1236 году, но они все же смогли в 1260 году поднять большое восстание, подписав себе этим смертный приговор; примитивное прусское общество сопротивлялось крестоносцам также примитивно и дико; пусть даже их не всех вырезали, но выживших ждала тотальная ассимиляция – в течение нескольких столетий ничего не осталось от их языка и истории. (8) Однако в “нашем случае”события развивались по-другому – племена, жившие на территории Латвии, постоянно ссорившиеся между собой, были больше настроены, говоря современным языком, на коллаборационизм с немецкими завоевателями, нежели на сопротивление – ничего похожего на прусское восстание не происходило на территории Латвии, которую подчинила немецкая власть и которая стала крупнейшей частью Ливонии, и племена, которым будет суждено в будущем образовать латышскую нацию, не будут ни физически уничтожены, ни ассимилированы – определенно гораздо лучший исход. В свою очередь, судьба Литвы была уникальной – по-другому сказать нельзя. Во время уничтожения пруссов и завоевания территории Латвии в Литве начало образовываться государство – единственным путем, которым государства обычно создавались: через кровавые, буквально братоубийственные, войны. 25 января 1323 года считается днем, когда великий князь литовский Гедимин основал Вильнюс (до 1939 года – Вильно), мистический город, который находится на расстоянии всего лишь 300 км от Риги, но существенно отличается от нее архитектурой, планом, душой так, как будто он расположен тысячью километров дальше в глубине Центральной Европы.

Являясь последней языческой страной в Европе, – Литва крестилась только в 1385 году – , она одновременно была по-язычески очень динамичной и агрессивной – в XIV веке Литва стала сильной страной, границы которой простирались до Черного моря. За принятием христианства последовало одно из важнейших политических событий в истории всей Европы – образование Польско-Литовского государственного союза (в виде персональной унии, объединения династий). Хотя чисто по-человечески этот союз был несчастным и болезненным, - молодая и красивая польская принцесса Ядвига должна была выйти замуж за уже немолодого и грубого великого князя литовского Ягайло - , политически этот союз, который в XVI веке сменит новый, еще более тесный, окажется самым выгодным и длительным союзом, который Польша когда-либо создавала, - неизмеримо важнее, чем ранние и короткие союзы с Богемией и Венгрией; он откроет Литву для радикального культурного влияния Запада, разрушив архаичное языческое общество, Литва очень сильно обогатит польскую культуру (каждому из нас, как европейцу, надо было бы прочесть великолепные работы выдающего английского историка Нормана Дэвиса, которые посвящены истории Польско-Литовского государства {9}). Вильнюс, в свою очередь, пережил большой подъем, предпосылкой которого была растущая многокультурность города – литовцы, поляки, немцы, белорусы, татары и другие народы мирно уживались друг с другом в Вильнюсе; особенно значимым, даже уникальным, было положение евреев: в 1388 году великий князь литовский Витовт предоставил евреям широкие права на территории Литвы (позже известные как “Привилегия евреям Витаутаса Великого”; в XVI веке 26 статей Привилегии еще раз подтвердил король Польско-Литовского государства Сигизмунд II Август), которые невозможно было представить в землях старого и заносчивого христианства; евреи как корпорация (пожалуйста, не думайте, что в XIVвеке могли быть какие-то “права человека” или “права нации”) и евреи как религия (иудаизм) могли жить свободно в соответствии со своими традициями и находиться под охраной государства, как любой другой подданный Литвы; это происходило в то время, когда старая христианская Англия уже 100 лет как выгнала своих евреев (что, впрочем, не уменьшило антисемитизм англичан – они все еще считали, что евреи – главная причина многих бед), а “преданная христианству” Франция только готовилась их прогнать и варварски преследовала. Литва как таковая и Вильнюс в частности были центрами невиданной толерантности в Европе; в 1563 году, когда Франция была накануне религиозной бойни, а Испания – инквизиции, Вильнюсский парламент (Сейм) утвердил свободу религии. (10) Под влиянием толерантности и либерализма Вильнюс, так же как и вся Литва (особенно высший слой общества), все же ополячился – литовский язык, который только в XVI веке приобрел свою письменную форму, двумя веками позже, в XVIII веке, уже отошел на второй план; доминировал не только польский язык и культура, но и в литовском языке появились заимствования из польского. Вильнюс стал крупным польским, а не литовским, культурным центром. Второй народностью, которая придала Вильнюсу уникальные особенности, были евреи. Пусть даже терпимость времен Витовта и Сигизмунда Августа уменьшилась в XVII веке, когда ослабленная внутренними неурядицами Польша начала движение навстречу упадку и катастрофе (в 1633 году евреям было приказано жить отдельно от христиан в особых кварталах – гетто – местах, предназначенных для проживания евреев, которые призваны были обозначать не только их отличие от других, но и второсортность. Первое гетто в Европе появилось в Венеции в 1516 году. Несмотря на королевский декрет, в Польше-Литве никогда не существовали полностью закрытые гетто, и евреи никогда не подвергались массовому преследованию, пусть даже в XVII-XVIIIвеках уже случались нападения на них), активность общности вильнюсских евреев, особенно иудаизм, достигла такого уровня, который не наблюдался ни в одном месте проживания еврейской диаспоры в течение последних веков, начиная с того момента, когда испанцы захватили и разрушили крупнейший еврейский культурный центр в мусульманской Испании – Кордову. В XVI веке еврейскому Вильнюсу еще надо было посоревноваться с еврейской Прагой – в то время развитым центром иудаизма в Европе, но все же XVII-XVIII века уже неоспоримо принадлежали Вильнюсу – “литовскому Иерусалиму” (Jerusalem de Lita), как назвал его в 1812 году завоеватель Наполеон, породив одно из самых популярных обозначений города. В двадцатых годах XIX века Вильнюс занял очень значимое место в польской духовной культуре – здесь появился знаменитый польский романтизм в литературе, у которого была выдающаяся роль во всей культуре Европы. Уже в XVIII веке, сперва итальянец Джамбаттиста Вико, затем немецкие философы Иоганн Георг Гаман и Иоганн Готфрид Гердер – оба многие годы работали в Риге – обратили внимание на самобытность национальной культуры – “национальной душу”, начали изучать народные песни (первым термин “народная песня” употребил именно Гердер), подчеркивали силу и роль духа, чувств и веры, противопоставив ее абсолютной вере в разум и логику периода Просвещения. Все же именно в трагической Польше-Литве, которую в XVIIIвеке уничтожили Россия, Пруссия и Австрия, для роста романтизма была самая благодатная почва: все три великих польских романтика Адам Мицкевич (1798-1855), Юлиуш Словацкий (1809-1849), Зыгмунт Красиньский (1812-1859) происходили из Литвы. Их очаровал культ геройства и свободы, экстаз и агония, сильный католицизм, исторические польские традиции и легенды. Романтизм сохранился как сильнейший мотив в польской культуре на протяжении всего XIX и даже XX века; отсюда происходило особое место Литвы и Вильнюса в польском духовном наследии и историческом сознании. В свою очередь, профессор Вильнюсского университета Йозеф Голоховский в 1822 году положил начало течению романтизма в польской философии, подчеркивая роль интуиции в жизни человека. Все-таки, как это нередко случается в истории, судьбоносной может стать любая случайность – именно недалеко от Вильнюса в 1867 году в семье состоятельного польского помещика родился Юзеф Пилсудский, будущий руководитель и диктатор Польши. Как никакой другой польский политик он был очарован романтизмом и геройским прошлым Польши, романтик в совсем неромантичную эпоху. Он считал себя литовцем – естественно, не в современном этническом или лингвистическом аспекте, но в контексте польско-литовской федерации; мысль, что Вильнюс мог бы принадлежать только литовцам, была ему чужда. Какой бы был характер отношений Польши и Литвы в 1919-1939 годах, если бы независимую Польшу в ноябре 1918 года возродил какой-нибудь политик из Великой Польши (Познани) или Малой Польши (Варшавы), можно только гадать, но роль “литовца” Пилсудского была драматичной и отрицательной.

Хотя в конце XIX века и начале XX века, в период литовского национального возрождения, общественная и культурная жизнь литовцев в Вильнюсе начала очень стремительно развиваться, в смысле динамики даже опережая поляков (но никогда – евреев), число литовцев в городе было катастрофически малым: в 1916 году в городе насчитывалось 140 480 жителей, из которых 70 629 (50,1%) были поляками, 61 265 (43,5%) – евреями и только 3 962 (2,6%!) – литовцами. Теперь у литовцев осталось только то, что так было характерно для поляков, - и над этим многие в Европе иронизировали и даже издевались, - ностальгия по героическому прошлому, ностальгия вместо Realpolitik.

Первая Мировая война породила новые различия между народами-соседями. Хотя всю Прибалтику оккупировала кайзеровская Германия, но в Эстонии оккупация продлилась только девять месяцев 1918 года; Латвия была оккупирована трижды – в 1915, 1917 году и полностью вся только в 1918 году. Зато в Литве оккупация длилась больше трех лет, начиная с катастрофы российской армии в 1915 году; сотрудничество литовцев с немцами стало не только неизбежным – многим литовцам оно казалось более приемлемой альтернативой, нежели чем грозная перспектива опять попасть в зависимость от Польши, восстановление которой в 1917 году первым потребовал президент США Томас Вудро Вильсон. 18 сентября 1917 года в оккупированном немцами Вильнюсе с разрешения немцев был созван Литовский Совет (Taryba) во главе с Антанасом Сметоной; у него не было никакой реальной власти, но все же он 16 февраля 1918 года, во время немецкой оккупации, провозгласил независимость Литвы; независимость была фальшивой, но надежда на Германию и боязнь возрождения Польши способствовала появлению достаточно глубокой пронемецкой симпатии у литовских политиков, которая еще больше расцветет в 1919 и 1920 годах. (11) Такие широкие и глубокие симпатии и надежды на Германию невозможно было представить в Латвии, не говоря уже об Эстонии. Только в ноябре 1918 года после поражения Германии у литовского народа, так же как у латышского и эстонского народов, появилась настоящая возможность обрести независимость, однако 29 ноября Советская Россия начала агрессию против Прибалтики с целью не только вернуть себе потерянные территории, но и принести в Европу свою ужасающую утопию – “мировую революцию”; в январе 1919 года русские вошли в Вильнюс. Но их агрессия на запад была только одним из движений широкого масштаба; второе движение началось в феврале 1919 года и было не менее впечатляющим – это было продвижение возрожденной Польши на восток, чтобы вернуть себе территории, потерянные в результате разделов в XVIII веке. Титаническое столкновение этих двух движений, которое длилось 18 месяцев и летом 1920 года приняло поистине библейские масштабы, определило не только судьбу Прибалтики, но и всей Восточной Европы – если бы победила Россия, то идея независимости Польши, Прибалтики и других стран была бы похоронена. Продвигаясь на восток, поляки в апреле 1919 года освободили, в представлении поляков, или захватили, в представлении литовцев и русских, Вильнюс: отчаянные приказы Ленина вернуть город ничего не дали. Литовцы стали одержимыми идеей возврата Вильнюса и были готовы дружить с любым, кто помог бы им это сделать. Отношения Латвии и Литвы развивались в тени трех вопросов.

Первый был прямо связан с отношениями Польши и Литвы, с представлениями литовцев об угрозах, врагах и друзьях. Начиная с сентября 1919 года, с конференций в Риге, Таллине и Тарту, прибалтийские государства начали предпринимать продолжительные и неудачные попытки основать Балтийский Союз – оборонительный альянс, который позволил бы защитить независимость. Позиция Литвы, основанная на специфической оценке угрозы полностью отличалась от позиции Латвии, Эстонии и Финляндии, не говоря уже о Польше; Литва хотела видеть альянс, направленный не столько против России, сколько – против угрозы со стороны Польши. Партнеры альянса должны были гарантировать суверенитет Литвы на “литовской территории”. Что это за территория? Этот вопрос излишне было задавать в Латвии или в Эстонии – любой ответил бы, где кончается Латвия или Эстония; по-другому было в Литве – они в свою территорию включали не только нелитовский Вильнюс, но и белорусское Гродно, которое не сделалось более литовским из-за того, что литовцы называли его Gardinas, и даже полностью польские Сувалки и Белосток – это было уже вызывающим и близоруким бесстыдством; пусть даже эти требования исходили от маленькой Литвы, они были по-настоящему империалистическими. Вполне понятно, что никто из возможных участников Балтийского Союза не желал эти требования поддерживать, не только финны или эстонцы, которые были сухо настроены против далеких и чужих литовцев, но и латыши, которые не хотели из-за Литвы конфликтовать с Польшей и были готовы платонически поддерживать претензии Литвы на Вильнюс, но не Гродно или Белосток.

Второй вопрос прямо и болезненно затрагивал Латвию – это была позиция литовцев во время агрессии Бермонта против Латвии в октябре-ноябре 1919 года. Беспрепятственно из Германии через Шяуляй в Литве Бермонт получал оружие и амуницию: 30 вагонов пришло до 20 октября; 17 октября в Шяуляй прилетели шесть немецких самолетов. Зигфрид Анна Мейеровицс, который явился 14 октября в Каунас, безуспешно пытался убедить руководителей Литвы Антанаса Сметону, А. Волдемараса и Э. Галванаускаса лишить Бермонта сообщения с Германией, но литовцы были непреклонны: формально Бермонт с конца октября находился в подчинении командующего остатками германской армии в Прибалтике В. Эберхардта, и конфликтовать с Германией Литва не хотела. (12) Действия литовцев оставили в сердце Мейеровица глубокое огорчение и подозрения в пронемецкой направленности литовцев, и способствовали его кратковременной поддержке Польше.

Третий вопрос касался претензий Литвы на территорию Латвии; никогда не надо верить тому, что только сильные страны бывают агрессивными; еще более неприятными могут быть территориальные амбиции малых стран (долгое время в Европе доминировало представление о малых или средних балканских странах, как о жертве турецкой брутальности; когда эти независимые балканские страны незадолго до начала Первой Мировой войны начали воевать между собой, то шокировали весь мир такой взаимной резней, которая по существу ничем не отличалась от прошлых турецких зверств). В Прибалтике, к счастью, не произошло никакого вооруженного столкновения из-за пограничных споров Литвы-Латвии и Латвии-Эстонии, но все же претензии Литвы были довольно высокомерными: уже в августе 1919 года Литва, только что сама ограбленная Польшей, потребовала часть латышского Илукстского округа; в декабре последовал буквально ультиматум – литовцы начали концентрировать войска у Субатского района и готовиться к взятию Даугавпилса; нервный и высокомерный премьер Литвы Аугустинас Волдемарас сообщил, что Даугавпилсская крепость – это “ключ к столице Литвы Вильнюсу” (Вильнюс, как было сказано выше, в это время Литве не принадлежал) и ни с исторической, ни этнографической точки зрения не принадлежит Латвии. Претензии Волдемараса на Даугавпилс и часть Латгале поддержало все правительство Литвы. Агрессивность Литвы еще больше настроила Мейеровица против них и усилило длительное сотрудничество Риги и Варшавы в военной сфере (в конце декабря 1919 года Латвия подписала военный союз c Польшей, чтобы освободить Латгале, что лучше бы сделала с Литвой, если бы не ее территориальные претензии к Латвии). (13) Пусть даже литовский эгоизм во время авантюры Бермонта и порожденные манией величия территориальные претензии усложнили отношения Латвии и Литвы, возбуждение довольно быстро улеглось: Бермонт был разбит наголову в ноябре 1919 года; пограничные отношения – урегулированы с помощью англичан. Напротив первый вопрос – о различной внешнеполитической ориентации, восприятии различных угроз, друзей и врагов – остался так и нерешенным. В 1920 году он приобрел еще более драматичные различия.

Весной Россия начала решительное наступление на Польшу с целью разгромить не только нее, но также подчинить всю Центральную Европу; литовцы фактически стали союзниками русских – Красной армии было разрешено использовать территорию Литвы, за что Каунас получил поздравление советского наркома иностранных дел Чичерина и очень выгодный мирный договор от 12 июля: русские признали составной частью Литвы Вильнюс, Гродно и Сувалки (но не Белосток; это было слишком даже для Москвы) – на 27 000 квадратных километров территории и миллион жителей больше, чем Литва сможет в будущем удержать; в преобладающем большинстве – нелитовские территории. Теперь на бумаге Литва была самой большой страной Прибалтики, “великой страной”. Когда в августе на Рижском приморье в Булдури собралась великолепно организованная международная организация, поляки пробовали говорить с литовцами, но литовцы этого не желали – все надежды они связывали с близким разгромом Польши и победой русских. Слишком рано радовались. Уже на второй неделе работы конференции произошло “чудо на Висле” – поляки начали теснить русских назад; плата за попадание литовцев в лагерь врагов Польши была неизбежной – в начале октября поляки вернули себе Вильнюс, создав так называемую Среднюю Литву – узкую полосу, которая достигала даже границы Латвии; 106-километровая граница Латвии с Польшей была результатом успехов поляков (в начале 90-х годов XX века открытую неприязнь литовских академических кругов вызвало название книги об отношениях Латвии и Польши известного польского историка Петра Лоссовского – “Латвия – наш сосед”). Литва сохранила свои этнические границы и получила в Латвии название “Каунасской Литвы”, которое естественно литовцам очень не нравилось. Теперь у литовцев не было другой цели, как вернуть Вильнюс и неутомимо действовать против Польши, стараясь также помешать непоследовательным попыткам создать Балтийский Союз с участием Польши. Союз не был создан, однако не надо переоценивать роль противоречий Польши и Литвы в этом сложном вопросе, как это часто делается. Ясно, что развернулся польско-литовский конфликт, который литовцы пытались поддержать на уровне почти истерического возбуждения до 1927 года, Литва считала, что она находится в состоянии войны с Польшей; поляки заставили прекратить “войну”. До 1938 года литовцы все же не восстанавливали дипломатические отношения с Польшей, не поддерживая с ней даже железнодорожного сообщения; поляки заставили литовцев восстановить дипломатические отношения в марте 1938 года – это был самый эмоциональный, даже страстный конфликт в Прибалтике, но далеко не единственная причина неудачи создания Балтийского Союза: нежелание финнов, начиная с 1922 года, связывать себя с Прибалтикой, которую они считали нежизнеспособной, было другой причиной, так же как и боязнь Латвии по поводу амбиций поляков и их ссор с русскими и немцами, что породило довольно сухое отношение Латвии к настоящему союзу с Польшей; желание прибалтийских стран одновременно быть и “мостом”, и слабым “барьером” и невозможность решиться на что-то конкретное было еще одним поводом; были и другие мелкие причины. Зато литовцы в двадцатых годах начали открытую просоветскую и пронемецкую политику, не скрывая свою пренебрежительность и неприязнь к Латвии, которую они считали ненужным и неуважаемым партнером; латвийская пресса писала, что в Литве не утихают “все эти угрозы рассчитаться и проучить нас как с помощью России, так и с помощью Германии”. (14) В двадцатых годах Латвия много раз пробовала безуспешно помирить Литву и Польшу, включая миссию Карла Ульманиса, как министра иностранных дел, в 1926 году; Литве посредничество Латвии было не нужно, и Латвии не надо было предпринимать никаких попыток: каждое государство должно ясно осознавать, чего оно может и чего не может достичь. Разрешение польско-литовского конфликта не было по силам никому, не говоря уже о Латвии. Литовцы смотрели в другом направлении – безудержно они требовали альянса, даже военного, с СССР и Германией – злейшими врагами Польши. Союз означал ответственность, помощь в случае беды, даже войну из-за Литвы; кто бы захотел взвалить на себя такую ношу? Русские и немцы – определенно нет. Они успешно натравливали Литву на Польшу и даже на Латвию и Эстонию, ослабляли и без того ее слабые шансы на единую политику безопасности в Прибалтике, но ничего конкретного не дав самой Литве и готовы были ее продать, когда им это понадобиться. Правда, в 1926 году СССР и Литва подписали тайное джентльменское соглашение – соглашение об обмене развединформацией; это русским действительно было нужно, и литовцы пунктуально поставляли им информацию и о Латвии (даже после сентября 1934 года, когда была создана т.н. Балтийская Антанта). “Как мы могли думать, что русские – джентльмены?”, - после оккупации в 1940 году причитали некоторые литовские дипломаты. Могли, и еще как могли, так как решили, что надменная Польша, которая все же никогда не думала о полном уничтожении независимости Литвы – больший враг, нежели Советская Россия. Именно эта игра Литвы на противоречиях между великими державами и увлекательное участие в опасных играх все больше пугала Латвию, которая соблюдала очень осторожную политику равновесия, не подкатываясь ни к одному сильному государству, не говоря уже о поддержке претензий какой-либо страны по отношению к другой.

Отношения Литвы с Польшей были одной, огромной и неразрешимой проблемой Литвы, но все же не единственной (а кто захочет дружить с маленькой страной, у которой большие проблемы? Крепкой дружбы не хотела и Латвия, и это не было странным). Клайпеда была другой большой проблемой, пусть даже и не такой истеричной, как Вильнюс. Клайпеда была старым городом Тевтонского ордена, основанным в 1252 году; начиная с 1525 года – в составе отдельного Прусского герцогства. На территории края постепенно расселились литовцы, в большинстве своем – сельские жители, из которых многие онемечились. Хотя литовцы и называли Клайпедский край Малой Литвой, это не поменяло его преобладающую немецкую природу. В 1919 году был подписан Версальский договор, который обкорнал разгромленную Германию. 99-ая статья договора определяла, что город и край Клайпеда отделяются от Германии; это было явным нарушением прав немецкого народа на самоопределение, так же как и отделение абсолютно немецкого Данцига от Германии. Был образован т.н. Клайпедский край, который все же не достался Литве, но попал под контроль Лиги Наций – глупая идея, что международная организация может управлять национальными территориями; Лига Наций, в свою очередь, передала его в еще более курьезное управление – краем управляла Франция, у которой вообще никогда не было никаких связей с Клайпедой, но которая теперь, после окончания Первой мировой войны, пыталась неудачно играть роль доминирующей великой державы. 250 французских солдат – смехотворное число – было размещено на территории Клайпедского края, чтобы обеспечить его странное положение – ни Германии, ни Литве. Излишне упомянуть, что Латвия не стала столь несчастной, видя, что Клайпедский порт не достался Литве – литовцы были вынуждены использовать Лиепайский порт, выплачивая Латвии в 1920-1923 гг. 40 миллионов латвийских рублей ежегодно. Литовцы, естественно, не смирились с потерей Клайпеды и ждали удобного момента, чтобы его заполучить. Этот момент настал в январе 1923 года, когда несчастная Германия достигла низшей точки своего послевоенного упадка – в государстве установилась не только фантастическая инфляция и вспыхнул голод (вспомним роман латышского писателя Павла Розитиса “Цеплис”, действие которого происходит именно в эти годы, и в котором латышские глупцы высокомерно сравнивают свою расточительность и пиршества с разрухой в Германии), но Франция даже оккупировала часть Германии; литовцы решили действовать, и, как не странно это звучит, их побудила на действия сама Германия – не потому, что любила литовцев, но по причине своей ненависти к Франции; в конце концов немцы осознали, что с Литвой в Клайпеде будет легче справиться в будущем, нежели с Францией. 15 января 1923 года местные клайпедские литовцы, которым помогали переодетые в гражданское солдаты Литовской армии, захватили город; два француза были убиты. Это была хоть какая-никакая, но компенсация за потерю Вильнюса – большой Клайпедский край площадью 2848 кв.км перешел во власть Литвы, но вместе с этим появились две неразрешимые проблемы. Первая – отношения с Германией; то, что Германия смирилась с оккупацией Клайпеды, которую та не смогла предотвратить в 1923 году, не означало, что Германия насовсем отказалась от возврата немецких территорий. Вторая проблема была внутриполитической: в 1925 году в Клайпедском крае проживало 141 645 жителей; литовцы, естественно, давали данные, которые якобы свидетельствовали о том, что в крае 50,8% - литовцы, а немцев – только 43,8%, но литовцы не сумели полностью сфальсифицировать данные о численном составе в самом городе – в Клайпеде немцев было 57,2%. (15) Не только большинство литовцев можно поставить под сомнение; социальный состав литовцев драматически отличался от социального состава немцев; более чем 80% литовцев были крестьянами и рабочими, в свою очередь, немцы составляли буржуазию и чиновничество. Литовцы начали радикальную “литовизацию”края, но была ли она вообще достижима? Могли ли литовские крестьяне без значительного численного превосходства и зрелой культуры “литовизировать”немцев?Это было бы действительно невиданным доселе явлением. До 1939 года в край на постоянное проживание были определены более чем 30 000 литовцев, но от этого ничего не изменилось – немцы не только остались немцами; с каждым годом они ощущали себя все больше немцами и желали объединиться с родиной. Двадцатые и тридцатые годы в Европе (и не только) явно демонстрировали, что этнически однородные государства и общества намного стабильнее.

30 января 1933 года в Германии к власти пришел Гитлер – это стало решающим шагом к мировой катастрофе. Вначале отношение литовцев к новой Германии было удивительно спокойным – от Гитлера они ожидали агрессивной политики по отношению к Польше, и это их радовало. Другие настроения появились в Латвии: с весны 1933 года активизировались местные латвийские нацисты, а протесты социал-демократов и евреев против преследования евреев вызвали невиданную реакцию Германии – в июне месяце на четыре дня она ввела очень болезненные экономические санкции против Латвии, прекратив покупать латвийское масло (“масляная война”); правительство Латвии (во главе с Адольфом Бледниексом), начиная с июля, решило сблизиться с Литвой, чтобы по крайней мере демонстративно показать, что прибалты могут объединяться в условиях новой угрозы. По правде, даже тогда Латвия не желала ни союза, ни тесного политического сотрудничества с Литвой, но все же предложила ей в августе начать переговоры о расширении экономических связей; честно говоря, именно тех связей, которые были менее всего нужны обеим странам – литовцы не стали бы есть больше латвийского масла, а мы – их гусей. Литовцы были неотзывчивыми, еще не осознавая, что дружба с Германией может развалиться в ближайшее время; по-прежнему продолжалось сотрудничество немецкой и литовской военных разведок: немцы использовали Литву, чтобы шпионить за СССР, которого литовцы, в свою очередь, считали своим лучшим другом; литовцы играли в очень опасную игру. С большими усилиями Латвии удалось уговорить литовцев начать переговоры по экономическим вопросам, которые в октябре латыши охарактеризовали, как находящиеся в “состоянии бардака”. (16) 1 декабря 1933 года был подписан торговый договор между Латвией и Литвой, реальное значение которого было минимальным; литовцы все еще не желали предпринимать дальнейшие шаги по сближению с Латвией, так же лишними эти шаги воспринимало большинство латвийских дипломатов. Долго работавший в Литве посол Латвии в Эстонии Роберт Лиепиньш 21 декабря 1933 года подчеркивал, что Литва никогда не предлагала дружбу Латвии; “...чем больше мы надоедаем Литве своей любовью, тем дальше будем от цели”. Сотрудничество с Литвой, как считал Лиепиньш, очень привлекательна издали, но “...этот шарм часто испаряется, как только доходит до практических бесед...”. В свою очередь, посол в Финляндии В. Шуманс 30 декабря писал, что Латвия уже много раз не к месту предлагала Литве свою дружбу, что “...только усилило недоверие Литвы к нам...”. (17) Желание латвийского правительства сблизиться с Литвой так бы и осталось на уровне желания – 15 декабря 1933 года в Каунасе диктатор Антанас Сметона прочел длинную речь, в которой не было ни слова о сотрудничестве с Латвией и Эстонией, - если бы не внешнеполитическое и внутриполитическое землетрясение, которое потрясло Литву в январе 1934 года; толчки уже ощущались в 1933 году, но литовцы стали слишком бесчувственными. То, что произошло в начале нового года, не могли не почувствовать при дворе диктатора Сметоны. Вначале начали приходить “счета”за аннексию немецкой Клайпеды десять лет назад. Движение нацистов в Германии нашло отзвук в клайпедских немцах. Летом 1933 года были основаны две нацистские партии, из которых самой крупной была “Социалистический народный союз”(Socialistische Volksgemeinschaft)в составе 5986 членов под руководством бывшего бермонтовца Э. Ноймана (который не сбежал на Запад, а задержался в Клайпеде). Юношескую организацию гитлеровцев возглавлял какой-то Э. Лапинас, фамилия которого свидетельствовала об онемечивании литовцев, нежели о литовизации немцев, на что так надеялся Каунас. Клайпедские нацисты даже обратились к методам террора, и литовцам не оставалось ничего другого, как начать их преследование; 8 февраля 1934 года был издан жесткий закон о защите государства и народа. Более чем сотня нацистов оказалась за решеткой, и вместе с этим были открыты шлюзы для тяжелого конфликта с гитлеровской Германией; более чем десятилетней дружбе с Берлином пришел конец.

Это было еще не все – более страшные вещи ждали литовцев. Литва – так же как и все в Европе, но в большей мере – положилась на неисправимую вражду между поляками и немцами, во время которой литовцы играли в свои игры. Но, к ужасу Каунаса, в январе 1934 года произошло то, во что никто не мог поверить, - немцы и поляки примирились и 26 января подписали пакт о ненападении сроком на десять лет. Теперь у Литвы стало два врага, которые между собой были друзьями, пусть даже на короткое время. Пакт являлся т.н. открытым нейтралитетом – а именно, в отношении третьей страны Германия или Польша могли делать, что угодно; пакт о нейтралитете не будет разорван (как это случилось, например, в 1938 году, когда Германия аннексировала Австрию и часть Чехословакии, а Польша в то время оставалась спокойной и даже самоубийственно участвовала в ограблении чехов), в свою очередь, поляки могли делать все, что пожелают, с Литвой – Германия не будет вмешиваться. Как будто ей этого было мало, но Москва начала сближаться с Польшей, чтобы отколоть ее от Германии. Литва находилась в полной внешнеполитической изоляции и только в этом состоянии вспомнила Латвию и Эстонию. Ранее Литва не хотела ничего, а теперь она начала хотеть всего: министр иностранных дел Литвы Д. Зауниус, который еще только недавно предлагал военный союз Германии, начал требовать настоящего, крепкого союза по взаимопомощи с Латвией и Эстонией. 25 апреля 1934 года он вручил в Каунасе послам Латвии и Эстонии меморандум длиной в три страницы, содержание которого было следующим: Литва готова к политическому и военному альянсу с Латвией и Эстонией, но этот союз должен предоставить Литве помощь для решения “специфических проблем”(Вильнюс, Клайпеда) (18); говоря другими словами, Латвия и Эстония должны стать не только друзьями и защитниками Литвы, но также и врагами Польши и Германии из-за Литвы. На что-либо подобное никто в Европе готов не был – почему же Литва и Эстония должны были решиться на такое? Начались длительные и болезненные для Литвы переговоры, в течение которых эстонцы были уже почти готовы отбросить идею о сотрудничестве с Литвы, – нисколько не говоря о союзе по взаимопомощи; латыши были готовы к какому-нибудь дипломатическому консультационному пакту, который бы ни к чему не обязывал, но – ни к каким-либо обязательствам по отношению к Литве. Из этих различных и противоречивых позиций в конце концов появилось то, что на самом деле не было нужно никому, - т.н. Балтийская Антанта – подписанный в Женеве 12 сентября 1934 года договор о взаимопонимании и сотрудничестве между Литвой, Латвией и Эстонией, который практически не подразумевал ничего более, кроме дипломатических консультаций два раза в год по вопросам, которые интересовали всех. (Сомнительно, что даже крепкий военно-политический союз дал бы что-нибудь, если бы и был подписан. Союз малых государств может эффективно действовать тогда, когда угроза исходит от какой-то другой малой страны. Латвия, Литва и Эстония вместе представляли бы из себя что-то, если бы им угрожала, например, Финляндия; в реальности прибалтийским странам угрожали только крупные державы – СССР и Германия; вряд ли союз малых стран годится для отражения агрессии крупных стран – обычно малые страны чаще сотрудничают с державами, даже против других малых стран, нежели им противятся). Даже Малая Антанта – настоящий оборонительный военно-политический альянс, который в июне 1921 года создали Румыния, Чехословакия и Югославия – не такие уж и малые страны, сравнивая с Прибалтикой, – была направлена против четвертой, действительно малой и в территориальном отношении ограбленной страны, Венгрии, и ее ревизионизма. Его Малая Антанта действительно сдерживала – три страны было больше чем одна, малая и слабая, но три стало недостаточно, когда агрессор был великой державой: в 1938-1939 гг. Германия уничтожила Чехословакию, и Малая Антанта не смогла, и даже не пробовала, ее спасти.

1934-й год был год активности дипломатии в Европе: Польша сдружилась с Германией; СССР желал того же самого, но, не получив в то время отзывчивости Гитлера, сблизилась с Францией; прибалты считали, что и им следует что-то делать – думали, что движение само по себе превратит их в серьезных международных игроков и укрепит их безопасность. Но что же предпринять? Литва желала настоящего альянса; эстонцы не хотели почти ничего; латыши хотели больше, чем эстонцы, но не так много, как Литва. Из таких вот различных позиций и родилась Балтийская Антанта, которую никто в Европе, особенно крупные страны, не принимал всерьез. Уже в момент подписания договора об Антанте было определено, что вопроса Вильнюса как такового не существует – он не интересовал Латвию и Эстонию; главный вопрос внешней политики Литвы партнеров не интересовал – странное начало для сотрудничества. Вопрос Клайпеды еще рассматривался как интересующий всех, так как и в Латвии, и в Эстонии были общины балтийских немцев и местные нацисты. Но уже в мае 1935 года и Клайпеда – вторая крупная проблема Литвы – была исключена из консультаций: Латвия и Эстония успокоились, видя, что несчастье такого рода им не грозит, как Литве с ее немцами (в конце концов даже в Латвии, где проживало около 60 000 балтийских немцев, они нигде не жили так компактно, сравнивая с Клайпедой). Здесь уместен вопрос – стоит ли создавать еще какую-нибудь антанту или союз, если он не помогает решить главные внешнеполитические впросы государства; а именно – соответствует ли средство (а Балтийская Антанта была всего лишь одним из средств внешней политики) достижению цели? У Литвы было три больших проблемы: как вернуть Вильнюс, как защитить Клайпеду и, в конце концов, как сохранить независимость? У Латвии и Эстонии была только одна, тоже значительная, проблема: как независимость отстоять? Ни Литве, ни Латвии с Эстонией Балтийская Антанта не могла помочь в достижении их целей. Литва не смогла бы вернуть Вильнюс без войны, а война означала бы гибель самой Литвы – как это и случилось осенью 1939 года, когда палач Польши, Советский Союз, захватил Вильнюс, “возвратил”его Литве и после этого захватил всю страну вместе с Вильнюсом. Литва не могла возвратить Вильнюс дипломатическим путем, особенно после 1935 года, когда польский диктатор Ю. Пилсудский перед своей смертью приказал перезахоронить останки своей матери (она была похоронена в Литве, где находился ее родной дом) и похоронить свое сердце в любимом Вильнюсе, где на простом кладбище польских воинов появилась простая могила с надписью “Сердце матери и сына”. Конечно, Вильнюс для поляков стал святой Меккой, и никакой компромисс с литовцами не был более возможен. Литовцы считали, что эстонцы и латыши пропольски настроены, что было правдиво в отношении эстонцев, но только частично – в отношении латышей, но политику определяет восприятие, а не реальность. Балтийская Антанта еще больше отдалила Литву от прибалтийских соседей, а не сблизила их. Когда в марте 1938 года Польша, - используя как предлог случайный инцидент на польско-литовской границе, в результате которого был убит один польский пограничник, - выдвинула Литве самый странный ультиматум, который вообще мог быть, - немедленно восстановить дипломатические отношения и принять польского посла в Каунасе, а не в Вильнюсе, где обещал Сметона (обычно ультимативно угрожают разорвать дипломатические отношения), - эстонцы сразу же открыто встали на сторону поляков, а министр иностранных дел Латвии Вилхелм Мунтерс вызвался быть посредником, чего ни Польша, ни Литва и не просили; литовцам было ясно, что посредничество Мунтерса будет пропольским, и их неприязнь к заносчивому и пустому латвийскому министру приобрело доселе не виданный характер в отношениях обеих стран.

Немного позднее, в 1938 году, пришел черед Клайпеды – 25 марта Германия продиктовала Литве ультиматум из 11 пунктов, который был лишь прелюдией аннексии; Латвия и Эстония старались держаться от Литвы по возможности подальше – как от больного заразной болезнью. 22 марта 1939 года нацистская Германия аннексировала Клайпеду, о чем Латвия не горевала, надеясь на то, что литовцы будут вынуждены или возобновить использование лиепайского порта, или, с падением экспорта Литвы (клайпедский порт обеспечивал 70% внешней торговли), на европейских рынках его заменит латвийский экспорт. Отчужденные друг от друга и эгоистичные прибалтийские страны встречали у себя на пороге Вторую Мировую войну. Литва, ощущая наибольшую опасность (военные действия в Польше происходили рядом), предложила 14 сентября 1939 года созвать конференцию Балтийской Антанты в Каунасе; Латвию и Эстонию предложение не заинтересовало, и обе страны, особенно Эстония, посчитали: если Литва погибнет, они все-таки выживут. В такой близорукости все три страны и погибли в июне 1940 года в результате ничем не спровоцированной советской агрессии.

Незадолго до гибели Латвии, Микелис Валтерс, историческая личность, в то время – посол в Бельгии, напомнил диктатору Карлу Ульманису, что в 1934 году почти никто из латвийских дипломатов не желал Балтийской Антанты: “либо крепкий союз, либо никакой... союз, в котором происходят интриги, маленькие драмы личного характера, взаимная ненависть, кокетство по этикету – это не союз, который может быть политической силой”. (19) В настоящее время, к счастью, положение другое: Германия нам не угрожает; Россия все еще угрожает, но она ослаблена. Все три прибалтийские страны хотят быть принятыми в НАТО и Европейский союз, и обе организации не допустят, чтобы прибалты повторили довоенные ошибки.

Ссылки

1. См. Gordon Craig. Looking for Order. – The New York Review of Books, May, 12, 1994, p. 8.

2. Piotr Lossowski. Dyplomacja Drugiej Rzeczypospolitej. – Warszawa, 1992, s. 87.

3. I. Feldmanis, A. Stranga, M. Virsis. Latvijas ārpolitika un starptautiskais stāvoklis (30. gadu otrā puse). – Rīga, 1993, 353.-354. lpp.

4. Ilgvars Butulis. Nevalstisko organizāciju loma Baltijas tautu sadarbības veicināšanā (1921-1940) – “Latvijas Vēsture”, 2002, nr. 1, 61.-68. lpp.

5. Norman Davies. The Misunderstood Victory in Europe. – The New York Review of Books, May, 25, 1995, p. 8.

6. I. Feldmanis, A. Stranga, M. Virsis, op. cit., 105., 147. lpp.; E. Andersons. Latvijas vēsture. 1920.-1940. Ārpolitika. 1. daļa. – Stokholma. 182., 138.-139. lpp.

7. Ivo Jūrve. Igaunijas armijas ģenerālštāba II nodaļas informācija par Latviju un Latvijas armiju (1920-1940) – “Latvijas Vēsture”, 2002, nr. 4, 37. lpp.

8. Sebastian Haffner. The Rise and Fall of Prussia. – London, 1998, pp. 11-12.

9. Особенносм.Norman Davies. Heart of Europe. The Past in Poland’s Present. – New Edition, Oxford University Press, 2001.

10. Tomas Venclova. Vilnius. – R. Paknys Publishing House, Vilnius, 2002, p. 23.

11. Новейшее исследование о немецкой оккупации в Литве в годы Первой Мировой войны – V. G. Liulevčius. War Land on the Eastern Front. Culture, National Identity and German Occupation in World War I – Cambridge University Press, 2000.

12. Z. Butkus. Lietuvos ir Latvijas santukiai. 1919-1929 metai. – Vilnius, 1993, 32.-33. lpp.

13. Ē. Jēkabsons. Latvijas attiecības ar Lietuvu 1919.-1921. gadā. – “Latvijas Vēsture”, 1997, 1. nr., 85.-90. lpp.

14. A. Stranga. Latvijas un Padomju Krievijas 1920. gada 11. augusta miera līgums. – Rīga, 2000, 127. lpp.

15. P. Žostautaite. Klaipedos kraštas. 1923 – 1939. – Vilnius, 1992.

16. LVVA, 2630. f., 1. apr., 5.I., 51. lapa.

17. Тамже, 2575. f., 15. apr., 81.I., 166. lapa; 83.I., 339.-341. lapa.

18. Там же, 2630. f. 1. apr., 5.I., 126., 129. lapa.

19. M. Valters. Mana sarakste ar Kārli Ulmani un Vilhelmu Munteru. – Vesterosa, Zviedrija, 1957, 124. lpp.

Айварс Странга (1954) – Dr.habil.hist., prof., руководитель кафедры истории Латвии факультета истории и философии Латвийского университета, зам. председателя правления Центра иудаики Латвийского университета, член-корреспондент Латвийской академии наук, член Комиссии латвийских историков при президенте Латвии, член ученого совета музея «Евреи в Латвии».



Добавлено: 2006-06-08
Посещений текста: 7610

[ Назад ]





© Павел Гуданец 2004-2017 гг.
 инСайт

При информационной поддержке:
Институт Транспорта и Связи